— А я думаю — нет, — сказал Каролис, снова чувствуя, что начинает горячиться. — В нашем университете существует факультет философии и теологии. Его преподаватели могли свободно распространять все вам и мне известные свои идеи. У них была полная свобода. А можете ли вы представить, чтобы кто-нибудь с университетской кафедры излагал идеи марксизма? Где бы очутился такой смельчак?
— Но ведь это политика!
— А там не политика? Там чистая наука? Нет, я не могу с вами согласиться.
Профессор довольно долго молчал.
— У вас, молодой человек, оказывается, острый ум, как и у вашего покойного отца. Что ж, это хорошо, даже отлично. Но скажу откровенно — вы не совсем меня убедили. Вы берете крайние примеры. Но кроме них ведь существует и чистая наука. Какую политику можно усмотреть в археологии, или языкознании, или, скажем, в математике?
— Я не специалист по всем наукам, профессор, и мне трудно говорить об этих дисциплинах, — ответил Каролис. — Но я уверен, что буржуазия достаточно потрудилась, чтобы даже их подчинить своим нуждам. А почему бы так не поступить и трудящимся? Очень возможно, что существуют предметы и не идеологического характера, как, например, медицина, которую я немножко изучал… Но ведь есть разные способы ее применения, использования. Если у нас до сих пор лечится только тот, у кого есть деньги, то в Советском Союзе — вы, может быть, слышали? — всех лечат даром. Вот вам диаметрально противоположная политика.
— А наши больничные кассы?
— Какой вздор, профессор! Это только издевательство над трудящимися, больше ничего.
Профессор снова помолчал.
— Ну, а что вы скажете о свободе науки? — наконец спросил он.
— Вы — профессор, а я — студент, — сказал Каролис, — и это положение в нашем разговоре несколько ухудшает мои позиции. Но все-таки я хочу без оговорок высказать вам все, тем более что вы искренне желаете узнать мое мнение. По-моему, наука может быть свободной только в социалистическом обществе, где ее не заставляют служить классам эксплуататоров. Вот мое мнение, если хотите знать.
— Классам эксплуататоров? — пожал плечами профессор. — Неужели вы, положа руку на сердце, можете сказать, что, например, я всю свою жизнь служил эксплуататорам?
— На службе этих классов у нас, как и в каждой капиталистической стране, было все. Исключение составляли лишь те, кто тем или иным способом боролся против режима.
— Ну нет! — закричал профессор и, снова соскочив с кресла, нервно замахал худыми руками, торчащими из белых манжет. — Тут я с вами не могу согласиться, господин Карейва, не могу! Это я, значит, служил классам эксплуататоров, раскапывая курганы, читая студентам археологию?! Но ведь это смешно, уважаемый!
— Не так уж смешно, — сказал Каролис. — Даже совсем не смешно. Но разве что-нибудь значит ваш частный случай? Я совершенно уверен, субъективно вам самому всегда казалось, что вы излагаете истины чистой науки.
— Да, да, молодой человек, если вам угодно — истины чистой науки! — почти кричал профессор. Его голос поднялся до высоких нот и, казалось, вот-вот сорвется. — И если вы думаете… если думаете…
— Знаете, профессор, — как можно хладнокровнее сказал Каролис, — хотите или не хотите, в наше время существуют только два пути — все мы служим или пролетариату, или буржуазии. Когда это понимаешь, легче становится выбирать. Все дело в том, что третьего пути, о котором вы думаете, нет. Это особенно ясно сейчас, когда фашизм открыто угрожает человечеству, отбрасывая все иллюзии и формы буржуазной демократии, сжигая книги, уничтожая ученых и художников, думающих не так, как ефрейтор…
— Но у нас не Германия! — кричал профессор. — Она нам не образец!
— Вам, может, и нет, но кое для кого у нас она недавно была образцом. Однако вернемся к теме. Почему вам кажется, что отдать свой труд, знания, наконец, если хотите, и сердце трудящимся своей страны — это что-то дурное, унизительное для ученого?
— Я не то имел в виду! — отвечал профессор с таким же пылом. — Для кого я работал до сих пор, если не для трудящихся своего края? Это совсем не тот вопрос. Меня и других пугает иная вещь. Наука не может развиваться, если ею управляют сверху! Вот в чем все дело!
«Ага! — подумал Каролис. — Страхи те же, что и у людей искусства».
— Мне кажется, профессор, вы узко понимаете вопрос. Что значит — управлять сверху? Построение социализма, — а эта задача, несомненно, скоро станет и перед нами, — это плановый труд многих людей. Им руководит партия. Ученые вместе с другими людьми вносят свою лепту в общее строительство. Разумеется, здесь исчезает субъективный, анархический элемент, который кое-кому так полюбился. Но я думаю…