— Нет, нет и нет! — бегая по комнате, волновался профессор. — Вы меня не убедите! Что же, ученый в социалистическом обществе, по вашему мнению, должен стать обыкновенным винтиком машины, а не личностью?
— Но почему винтиком? Почему винтиком? — пытался прервать его Каролис.
Увы, это ему не удавалось! Профессор все больше горячился, говорил о свободе науки, которую, мол, никто не имеет права у него отнимать, о совести ученого, о несовместимости науки и политики. Он говорил долго, красноречиво и вдохновенно, словно чувствуя себя в аудитории, где за ним с уважением и вниманием следят влюбленные глаза студентов.
«Нет, мне его не убедить! Наивно было думать, что он мне поверит! Его мозг привык мыслить иначе, и понадобятся долгие усилия самой жизни, чтобы он стал смотреть на вещи с нашей точки зрения…».
Наконец профессор закончил свой длинный монолог, как показалось Каролису — настоящую апологию индивидуализма и субъективизма. Усталый и разгоряченный, утирая платком вспотевший лоб, он упал в кресло.
— Нет, нет, молодой человек, вы меня не убедили! — снова сказал он уже тихим, усталым, угасшим голосом.
— Что же, выходит, моя логика, для вас не имеет большого значения. Будем надеяться, что вас убедит сама жизнь…
Профессор, казалось, не заметил иронии в словах Каролиса, а может быть, притворился, что не заметил.
— Нет, вы меня не убедили, — повторил он. — Не убедили. Я принципиально за свободу науки, за полную ее независимость от политики.
С этими словами профессор покинул кабинет Каролиса.
«Крепкий старичок, — подумал Каролис, — настоящий орешек. И самое странное — он чистосердечно полагает, что в буржуазном университете служил чистой науке. Немало с ним еще придется повозиться, пока из головы все это вылетит. Да, орешек…»
Зазвенел телефон. Говорила Ирена. В ее голосе Каролис уловил интимную интонацию и поморщился. На ее вопросы он отвечал короткими, рублеными фразами, даже, как ему казалось, не совсем вежливо, а Ирена, словно не замечая или не желая замечать тона его ответов, говорила о том, как она соскучилась, как хочет его видеть. Ирена звонила с радио, и Каролис подумал: «Почему она, медик, занимается не своим делом? Но ведь и я… — сказал себе Каролис, — я ведь тоже…»
Каролису казалось, что то, что произошло между ними вчера, было давно, очень давно. А может, и совсем не было? Может, это только фантазия разгоряченного воображения? Нет, все-таки было, но уже со вчерашнего дня он не испытывал ни малейшей радости. Пожалуй, честнее всего было бы сразу дать понять Ирене, что не этого он ждал, что они ошиблись, что им надо было остаться близкими знакомыми, друзьями и не больше. Но неужели это можно сказать? Разве есть такие слова на человеческом языке?
Что он будет сегодня делать после работы? Ему вдруг что-то пришло в голову, и он солгал — после работы будет заседание. Надолго? Кажется, да. Но ведь вечером он может к ней зайти? Ну, хоть в одиннадцать, в двенадцать… Нет? Тогда она подождет в садике театра… Тоже нет? Голос Ирены заметно менялся. Наверное, она что-то начинала понимать. И, не желая продолжать, Каролис сказал:
— Прости, Ирена, но у меня посетители. Очень много посетителей.
Когда Каролис положил телефонную трубку, ему не стало легче. Кажется, Ирена очень обиделась. Он встал и, заложив руки за спину, заходил по кабинету. Потом вызвал курьера и сказал ему:
— Впустите, кто там по порядку…
Дверь открылась, в кабинет почтительно вошел директор одной каунасской гимназии. Каролис сразу его узнал — это был известный деятель, его портреты не раз помещались в официальной газете. Многие в Каунасе смеялись над его статьями, переполненными цитатами из Платона, святого Августина, сочинений Муссолини и «Майн кампф» Гитлера. Эти статьи должны были убедить литовскую общественность в величии фашистской доктрины. Напичканные цитатами статьи этого фашистского идеолога были водянистые, и читатели говорили, что он их пишет исключительно из-за гонорара и карьеры. Теперь этот человек, который неоднократно через газеты и с трибуны метал громы и молнии не только против коммунистов, к которым он требовал применить концлагеря и стерилизацию, но даже против крестьянских ляудининков (партия социал-демократов официально была закрыта, не играла никакой роли, и о ней нечего было говорить), — вот этот человек теперь стоял перед Каролисом. Это был здоровый, крепкий, еще не старый господин с седеющими висками, чисто выбритым двойным подбородком, небольшим животиком, свидетельствующим, что его хозяин любит поспать после обеда. Его светлые глаза спокойно смотрели на Каролиса, и в них можно было увидеть какое-то приторно-сладкое выражение, как у человека, привыкшего угодничать.