Он посмотрел на часы. Через пять минут у наркома должно было начаться совещание. Он нажал звонок. Вошел курьер.
— Много ко мне?
— Еще человек двенадцать будет.
— Но сегодня у меня уже нет времени…
— Ничего, — ответил курьер, — подождут. Иные при той власти целыми месяцами ходили — и ничего. Привыкли.
Каролис хотел было поговорить с курьером о его недопустимом бюрократизме, но махнул рукой. Он вышел в коридор и, увидев очередь, сказал:
— Простите, товарищи, сегодня я никак не смогу вас принять. Пожалуйста, придите завтра.
Никто не возразил, и он направился в кабинет наркома, где уже сидело несколько человек. Нарком еще не начинал совещания — поджидал опаздывающих.
27
Эдвардас надел новый светлый плащ и шляпу, к которой еще не успел привыкнуть. Здороваясь со знакомыми, он уже который раз по ошибке подносил руку к полям, — как будто хотел взяться за козырек, — и это его смешило и раздражало. На перроне собралось немало знакомых журналистов, стояла группа бывших политзаключенных, пришли рабочие какой-то фабрики, незнакомые женщины принесли цветы. Явно беспокоясь, Эдвардас глядел по сторонам и искал кого-то глазами. Увидел Стримаса; тот приветливо на него посмотрел и кивнул. Это немного улучшило настроение Эдвардаса, но не совсем. Дату отъезда сообщили только утром, заграничный паспорт в гостиницу принесли час назад. Эдвардас никогда раньше не видел таких паспортов и, внимательно осмотрев каждую страницу, гордо положил его во внутренний карман пиджака.
…А ее все не было! Поминутно, нет, гораздо чаще, Эдвардас смотрел на дверь вокзала — до отхода поезда оставалось только двенадцать минут, а Эляны все не было! В конце перрона играл оркестр, сквозь толпу людей пробивались две маленькие девочки с большими охапками цветов. У одной цветы посыпались на землю, она испуганно закричала и, присев, торопливо принялась их подбирать. А Эляны все не было!
Утром ему не удалось дозвониться. Он остановил на улице машину и поехал на гору Витаутаса. Эляна ушла за молоком, Тересе сказала, что она вот-вот вернется. Но у Эдвардаса не было ни секунды времени; стоя в коридорчике, он набросал карандашом несколько слов и попросил Тересе передать записку Эляне, как только та вернется, а сам помчался на машине в Шанчяй — проститься с семьей, которая, оказывается, даже не знала, что он едет в Москву. Отец, прощаясь, долго тряс руку Эдвардасу, потом обнял его, пожалел, что по здоровью не может проводить отъезжающих, и советовал в Москве обязательно посмотреть не только Кремль, но и Охотный ряд, где раньше продавали битую птицу и зайцев, а теперь там, говорят, очень красивая улица. Мать обнимала сына, Бируте обязательно просила привезти из Москвы что-нибудь необычное, чего нет в Каунасе, а Эдвардас смотрел на часы и сидел как на иголках. Йонаса не было дома, о нем вообще сегодня ни у кого не было желания не только говорить, но даже вспоминать.
Прошло еще пять минут — Эляны все не было. Эдвардас уже хотел было бежать обратно в здание вокзала, к телефонному аппарату, но в это время дали сигнал отъезжающим занять свои места, и он поднялся в вагон, но не смог усидеть на месте, вышел и, встав на ступеньку, откуда был виден весь перрон, смотрел по сторонам. Увы, Эляны нигде не было. Паровоз загудел в последний раз, поезд уже тронулся, и тут он увидел ее. Эляна выбежала из дверей вокзала. Их глаза на мгновение встретились, она радостно подняла руку, как будто хотела что-то крикнуть, но снова ее опустила. Потом, увидев, что Эдвардас, как сумасшедший, машет ей свободной рукой, другой держась за поручень, она тоже начала махать и побежала по перрону к нему. Но поезд набирал скорость. Эляна стояла на перроне удивленная, запыхавшаяся, огорченная, что опоздала. Она долго махала вслед уходящему поезду, потом ее рука упала. Пыхтение паровоза и грохот колес медленно затихали, пока не заглохли в туннеле. А Эляна все стояла на перроне и радовалась, что никто не видит ее слез.
…Прошло три или четыре дня, и Эляна, вернувшись вечером домой, нашла толстый конверт, пришедший из Москвы. Она ушла в свой уголок в столовой, удобно уселась за низеньким столиком, зажгла лампочку с розовым абажуром, и на нее нахлынули воспоминания. Сколько мечтала она здесь об умершей матери, о примирении братьев, об отце, наконец, о себе и Эдвардасе… Эдвардас! Ведь это он, он! Она прижала конверт к груди, потом вскрыла его и вынула целую кипу исписанных листов. Да, это почерк Эдвардаса — крупный, четкий, смелый. Эляна придвинулась ближе к столику, обеими руками сжала виски и начала читать.