«Милая Эляна!
Кремлевские куранты пробили три, и, выглянув из окна, я вижу влажный асфальт, в котором, словно созвездия, отражаются огни Москвы. Так много этих огней и такие они яркие — и на небе, и внизу после недавнего короткого дождя! Я очень люблю этот ранний утренний час, когда дома и дворцы медленно выплывают из покрова ночи и вырастают на фоне неба, серые, розовые, зеленые — целая гамма красок и оттенков… Москва показалась мне удивительно красочной: рядом со светлыми, стройными, современными зданиями — памятники минувших веков, стены и башни, площади, сады, старинные особняки и церкви; живое прошлое столицы соприкасается с сегодняшним днем и незаметно входит, включается в него.
Нас удивило уличное движение в Москве — море машин и людей. Ты уже, наверное, по газетам знаешь, как встретили нашу делегацию на Белорусском вокзале. Кажется, вся Москва пришла нас встречать. Так интересно было смотреть на тысячи лиц и глаз, на развевающиеся знамена перед нашей трибуной, утопавшей в цветах! Я не буду тебе повторять те незабываемые слова, которых так много было сказано с обеих сторон в этот исторический день встречи Литвы с Москвой. Как сейчас вижу широкую солнечную улицу Горького, по которой к центру города едет колонна машин с нашими делегатами, а по обеим сторонам стоят тысячи тысяч москвичей. Они кидают нам живые цветы, цветы падают под колеса машин, цветут в волосах девушек и на груди мужчин… Так встречала Москва наших трудящихся.
Нас поселили в самом центре, в гостинице «Москва». Я живу в небольшой комнате на десятом этаже. Здесь радио, телефон, горячая и холодная вода. Ты понимаешь, почему я тебе об этом пишу, — у меня ведь никогда в жизни этого не было. Я только теоретически знал, что такие вещи бывают. На десятый этаж мы поднимаемся на лифте. К нему я тоже не привык. Вообще многое здесь, в Москве, для нас непривычно, ново и интересно…
Главное — удивительное, непередаваемое чувство: я — в сердце нового мира! Вчера после обеда я несколько часов бродил по городу, все шел и шел по улицам, по площадям, по бульварам. Было тепло, зеленели деревья, цвели цветы, и я смотрел на людей, на этих людей, которые совершили самую великую мировую революцию. Они очень простые, эти люди. Ничего героического нет в их лицах, они скромно одеты, но ведь они совершили грандиозный подвиг. Я подумал — наверное, и воины Спартака, и участники Французской буржуазной революции, и парижские коммунары тоже были очень простые люди, и только потом их окружили ореолом славы».
«Да, да, все это очень интересно, — с печалью подумала Эляна, — но почему он пишет как будто не мне? Ни слова обо мне. А я так одинока… У него своя жизнь — интересная, большая. А я… Кому я теперь нужна? Может, только Каролису. А Юргис… Милый Юргис, он как-то ближе стал для меня после смерти отца и когда Каролис вернулся. Он много работает, словно старается оправдать надежды Каролиса… А я одна… Из-за этих событий я забыла даже о своей дипломной работе. Надо прочесть так много книг! И вообще я занимаюсь пустяками, а кругом такое делается!.. Ну, нечего мне отчаиваться! Ведь Эдвардас обо мне помнит, он меня любит, он мне написал…»
И она принялась читать дальше…
«Эх, как серьезно я тебе пишу! Лучше расскажу о небольшом приключении. Спускался вчера в метро на эскалаторе. На ступеньку ниже стояла девушка, наверное твоих лет, с темными стрижеными волосами. Она обернулась ко мне, и я увидел ее карие глаза, длинные ресницы и крашеные губы. «Красивая!» — подумал я. Мы спустились вниз, в мраморный зал, и девушка села в вагон. Я вошел в тот же вагон, но она читала книжку и не обращала на меня внимания. Вместе мы проехали три остановки. Она вышла — и я за ней. Она подошла к киоску купить мороженое, невольно посмотрела на меня — и я как ни в чем не бывало тоже покупаю мороженое. В это время моя попутчица увидела свою знакомую, обе страшно обрадовались, о чем-то зашептались, захихикали, посмотрели на меня и, что-то напевая, пошли дальше, а я так и остался стоять ни с чем… Попробуй представить, как я выглядел! Наверное, не лучше влюбленного первокурсника».
«С каким восхищением он об этом пишет! — подумала Эляна, и ей стало неприятно, как тогда, в театре, когда Эдвардас ей и Ирене рассказывал о Шиленай. — Какая чепуха! Какая чепуха!» — думала она и никак не могла понять, что чепуха — то, о чем пишет Эдвардас, или ее мысли.