В кабинет вошел Борхерт. Он сообщил, что звонили из министерства и обещали взять завтра две машины. Полковник тоже окончательно решился.
Борхерт сидел с другой стороны стола, маленький, худой, с узенькими плечами, впалой грудью, маленькими, жилистыми руками, в высоком старомодном воротнике, с морщинками вокруг бесцветных глаз, — воплощение вежливости и аккуратности. Ни словом он не напомнил о свидании шефа с секретарем, хотя об этом ему, конечно, страшно хотелось узнать. Он передавал через стол бумаги на подпись, аккуратно осушал росчерк, потом, покончив с делами, встал и уже собрался уходить, но снова вернулся к столу и сказал:
— Господин Карейва, вы помните служащего нашего гаража Гедрюса?
— Гедрюса? Этого, со шрамом?
— Да. Йонаса Гедрюса.
— Как же, помню. Мы его приняли прошлой весной. Я часто ездил с ним в поместье.
— Сегодня за ним пришла полиция.
Карейва насторожился:
— Украл что-нибудь?
— Нет, — сказал Борхерт. — Вы помните коммунистические листовки, которые появились у нас еще, кажется, в марте? Тогда мы узнали про того, из Вилиямполе — Кряучялюнаса. Теперь та же история. Я даже тогда думал, что настоящий виновник и был вот этот Гедрюс.
— Ну что же, если парень не хочет работать… А как он вообще справлялся?
— Неплохо. Ничего не скажешь, — ответил Борхерт. — А моя идея оказалась правильной, — зашептал он, оглянувшись, закрыта ли дверь в контору. — Выявил его этот… вы знаете… которого вы хотели выгнать.
— Макачинас? Этот пьяница? Что же, он уже не пьет?
— Нет, не пьет. И, как видите, оправдал себя. Он сегодня мне и принес листовку. Я позвонил, куда нужно, — пришли с обыском и нашли еще несколько штук в шкафчике Гедрюса, под инструментом. А ключик Гедрюс всегда носит с собой. Эта птица, оказывается…
— А Кряучялюнас все еще сидит?
— Я думаю. Этот тоже получит несколько лет… Хотел спросить у вас — я дал небольшую премию Макачинасу…
— Пусть только не болтает. Он может черт знает что…
Борхерт вышел из кабинета.
Ну и день! Как давно миновало то время, когда ты мог спокойно вставать, завтракать, заниматься работой и уходить спать, довольный результатами дневных трудов! А теперь невидимая сеть забот опутывает тебя со всех сторон, кругом кипят интриги, страсти, сталкиваются интересы, и уже не ты сам, а неведомые силы определяют твои убеждения, поступки и мысли, и ты не можешь им противостоять. Жизнь становится беспокойной, нервной, полной опасений и неприятностей.
3
Отец Йонаса Гедрюса, Казис Гедрюс, только вечером вышел из железнодорожных ремонтных мастерских. Была срочная работа, и он долго возился около старого паровоза, пока не кончил ремонт. После долгого жаркого дня, проведенного среди металлических бочек, куч угля и заржавевших рельсов, среди грохота и шума, Гедрюс вышел на воздух и вздохнул полной грудью. Он спустился по тропинке на шоссе, собираясь сесть в автобус, но, подумав, что полезнее размять онемевшие ноги, решил возвращаться домой пешком и, закинув на плечо котомку, в которой всегда носил завтрак, зашагал по берегу реки в Шанчяй.
У Казиса Гедрюса было достаточно времени для размышлений. Он вспоминал молодость, Петербург, 1905 год. Был у него там дружок по фабрике, рябой Степка Гагарин. Гедрюс как сейчас помнит — Степка, бледный, но страшно веселый, кричал ему: «Уходи налево, налево, к чертовой матери, а то подстрелят как воробья!» Странно — иной раз лезут в голову мысли безо всякой связи… просто не поймешь, откуда берутся. Вот и теперь — хоть сверху и тихо, а внутри все бурлит. Может, и до баррикад недалеко. Вспомнил он, как в 1918 году в Швенчионском крае, его, раненого, крестьяне прятали в набитом соломой сарае, как ему перевязывала раны молодая девушка — кажется, учительница — и как его жалел хозяин, маленький человек в заячьем треухе. Потом ему так и не удалось избежать тюрьмы в буржуазной Литве. Наверное, кто-то пронюхал. За ним следили, допрашивали, но доказательств не нашли и дело не могли начать. Не много они знали о Казисе Гедрюсе, хотя шпики кишели всюду. Они, например, не знали, что в домике Казиса Гедрюса, под полом, полтора года работала тайная типография. Они так и не пронюхали, что у него несколько раз находился склад литературы. Но всего интереснее, наверное, было бы узнать, что у него целых две недели жил такой человек, как секретарь Центрального Комитета! И Казис не без удовольствия вспомнил, что шпики ворвались к нему только через сутки после того, как секретарь Центрального Комитета ушел на другую конспиративную квартиру. Он сам себе подмигнул с хитрецой и улыбнулся: «Старого волка не проведешь!» Да, Казис Гедрюс мог считать себя старым волком, который прошел в жизни и огонь и воду.