«Сколько здесь людей, сколько разных наций! — думал Стримас. — И разговор их не поймешь, и характер не узнаешь, а ведь все мы — одна семья, как говорят, все мы братья, и путь у нас один… Сумею ли я рассказать у себя в Скардупяй, что́ здесь видел? Трудно будет, ох, трудно! А ведь как будет всем интересно! Все, все надо запомнить».
Наконец делегация остановилась у дворца Верховного Совета. Громадная дверь распахнулась, и глазам открылась широкая, сверкающая белым мрамором и золотом лестница.
Стримас знал — было время, когда по ней ходили цари всея Руси. Конечно, царям и в голову не приходило, что по этой же лестнице через десятки лет придет решать судьбу своего народа, искать новых путей для него литовский рабочий, забитый, бесправный крестьянин и такой бедняк, батрак, как он, Пранас Стримас. И он шел, вначале немного смущаясь, потом все тверже ступая по ковру, и смотрел на золотые люстры, которые горели и теперь, днем, освещая громадную, во всю стену, картину, изображавшую какую-то битву давних лет.
Перед делегацией открылась анфилада огромных, светлых, удивительно красивых залов. Это было еще одно из московских чудес.
В этих залах, как рассказывали, веселился когда-то царский двор. А теперь тут ходят депутаты свободных народов. Открытые, угловатые, даже грубые, почти бронзовые лица, крепкие руки… В толпе Гедрюс показал Стримасу исследователей Северного полюса — высокого, с большой бородой академика Шмидта и приземистого Папанина. Здесь же были и знаменитые писатели — Алексей Толстой и Михаил Шолохов. Они вместе с другими ходили по белому Георгиевскому залу. Здесь можно было видеть известных во всей стране ударников промышленности и сельского хозяйства. Это действительно было собрание лучших людей великой страны, тех людей, которые отдали свои способности и труд на благо и во славу родины. Стримаса даже охватила робость. Но она исчезла, когда кругом он увидел дружеские любопытные взгляды — депутаты смотрели на группу литовцев, которые, наверное, немного выделялись своей внешностью и одеждой.
Наконец началось заседание Верховного Совета. Депутаты, собравшиеся в очень большом, удивительно белом зале, поднялись со своих мест и долгими аплодисментами встретили посланцев Литовского Народного Сейма, которые вошли в дверь справа и остановились, повернувшись к залу. Стримас смотрел на своих товарищей и видел двух мужчин, которые держали декларацию Народного Сейма — огромную книгу в красном переплете. Подальше стояла Саломея Нерис, а еще дальше за ней — Зибертас, всё с красным знаменем в руках, Диджюлис и другие. Входя в зал, Стримас успел кинуть взгляд на тут же, рядом, за плечами делегации, находившийся президиум и сразу узнал несколько человек, портреты которых видел в печати и на народных демонстрациях.
Руководители страны, встав вместе со всеми депутатами, заполнившими огромный зал, в глубине которого, за президиумом, стояла только статуя Ленина, долго, очень долго аплодировали литовской делегации. Стримас снова взглянул на Зибертаса и увидел, что в глазах старого революционера блестят слезы. Горло Стримаса тоже что-то сдавило, но он овладел собой и посмотрел в зал. У него были очень зоркие глаза, и на повисшем над залом балконе он увидел Эдвардаса — там, наверное, сидели гости и журналисты. Эдвардас аплодировал вместе со всеми и, кажется, смотрел прямо на него. Потом Стримас снова видел море мужских и женских лиц, аплодирующих рук, слышал возгласы на разных языках, приветствовавшие партию и руководителей страны социализма, а также литовскую нацию. Когда наконец овация смолкла, на трибуну за головами делегаций поднялся человек, исполняющий обязанности президента Литовской Республики, и начал речь.
Потом Стримас услышал свое имя. Он знал, что ему придется выступать, и, по правде говоря, уже несколько дней волновался, а ночью не мог спать, полагая, что ему мешают автомобильные гудки за окнами гостиницы. Он хорошо продумал свою речь и не боялся, что ошибется или запутается.
Правду говоря, узнав, что придется ехать в Москву и, возможно, говорить от имени крестьянства, еще дома, в Скардупяйском поместье, Пранас Стримас больше недели вместе с Антанукасом сидел короткими летними ночами у коптилки. Оба они думали, лепили фразу к фразе, и Антанукас писал и писал, а в следующую ночь они меняли почти все и снова думали о своей жизни, о товарищах-батраках, о крестьянах, о кулаках и писали заново. Это был тяжелый труд, но теперь Пранас Стримас уже знал всю речь наизусть.