Показались предместья Клайпеды, казармы, потом вокзал; проехав немного по пустынной Лиепайской улице, машина повернула направо, потом налево и остановилась у гостиницы «Виктория». Пятрас вошел в вестибюль, заполнил еще одну анкету, и его провели прямо в комнату. Сопровождающий пожелал ему приятной ночи, потом поднял руку и, прокричав: «Хайль Гитлер!», ушел, а Пятрас лег и сразу заснул тяжелым сном усталого человека.
…Теперь он думал о своем положении. Немцы встретили его хорошо, и ему было ясно, что они так себя ведут с ним не только из-за красивых глаз. Наверное, они сразу сделали выводы из анкеты и пропустили его в Клайпеду. Встреча в Нимерзате и путешествие от границы до гостиницы «Виктория» явно показывали, что немцы считают его полезным для себя человеком.
Когда Пятрас Карейва кончил одеваться, в его дверь постучали. Он повернул ключ, дверь тихо открылась, и Пятрас чуть не вскрикнул от удивления — перед ним стояли министр с женой! Министр был все такой же маленький, толстый, лысый, его жена — такая же высокая, костлявая, с очками на мясистом носу. Оба они, казалось, страшно обрадовались, увидев Карейву, министр бросился Пятрасу на шею. Они поцеловались как старые друзья, потом Пятраса обняла министерша, и он почувствовал, как по его лицу бегут ее слезы.
Пятрас пригласил министра с женой в комнату. Они в изнеможении упали на кушетку и удивленно, все еще не веря своим глазам, смотрели на Пятраса.
— Боже мой, боже мой, ты посмотри только, Медардас, ведь это господин Пятрас! — волновалась министерша, сняв очки и утирая платком неудержимые слезы. — Господин Пятрас, вы же оттуда? Скажите, это правда — здесь рассказывают, что в долине Мицкевича…
— Что же, мадам, в долине Мицкевича?
— Виселицы. Говорят, виселицы стоят…
Пятрас махнул рукой.
— Какая чушь!
— Я вот тоже ей доказывал, а она все не верит, — вмешался министр. — Но послушайте, господин Карейва, это правда, что в Каунасе на прошлой неделе было восстание против коммунистов?
— Восстание? — еще больше удивился Пятрас. — Послушайте, кто же мог восстать? Вы же видели — этот так называемый народ только и ждал коммунистов. Это их власть.
— Кто ждал, а кто и не ждал, — снова заговорила министерша. — Боже мой, смотрю я на вас, господин Пятрас, и все не могу поверить… Вот-вот, — она снова вернулась к прежней теме, — вы говорите — народ… Но ведь, кроме этого народа, в Каунасе, в Литве есть и приличные люди. Говорят, были и убитые… Полковник Далба-Далбайтис, говорят, убит…
Пятрас криво усмехнулся и снова махнул рукой. «Дураки, — подумал он. — Неужели со временем я тоже стану таким кретином?»
— А что вы делаете здесь, в Клайпеде? — спросил он и сразу увидел разочарование на лицах министра и его жены.
— Да ничего, — виновато улыбнулся министр. — Вот сидим и ждем. Знаете, нам удалось вывезти капельку дорогих вещей, самую малость… И немецкая власть нам сочувствует. Я думаю, она и вас не оставит… Так вот и живем…
— Господин Пятрас, — министерша вопросительно смотрела на него сквозь стекла очков, снова надетых на мясистый нос, — господин Пятрас, как вы думаете, когда мы вернемся в Каунас? Герр Крамер — правда, вы, кажется, с ним незнакомы — утверждает, что уже скоро, но никто, никто, знаете ли, не хочет нам сказать…
— Думаю, что не скоро, — вздохнув, ответил Пятрас. Потом он подумал и добавил: — Мы можем вернуться только в случае войны, понимаете? Если между Германией и Советским Союзом начнется война.
— Но ведь это ужасно, господин Пятрас! — воскликнула министерша. — Но это ведь ужасно! Неужели нельзя как-нибудь иначе, без войны?
— Думаю, что нет, — коротко ответил Пятрас.
Все смолкли, словно столкнувшись с неразрешимой загадкой. Потом министр вскочил с кушетки, несколько раз пробежался по комнате, остановился перед Пятрасом, сидевшим у стола, и, указывая пальцем куда-то вниз, молвил: