— Бартлингом? Нет…
— Господином Альбертасом, — кажется, он так назывался в каунасской службе безопасности? Он говорит, что вас хорошо знает.
— Господин Альбертас? Он здесь?
— Да, тоже у нас, очень недавно. Знаете, он весьма хороший специалист. Если он будет у вас преподавать методы разведки, вы согласитесь с ним работать?
— Я очень мало его знаю.
— Зато я его хорошо знаю. Могу вас заверить — он человек верный, с ним работать можно. И о вас он отзывался с лучшей стороны.
Было мерзко говорить с Крамером об Альбертасе, об этом работнике охранки, на которого Пятрас Карейва, предприниматель, известный и уважаемый в Каунасе человек, смотрел свысока и с презрением. Теперь им придется делать одно дело — и какое! Пятрас хорошо понимал, что перед ним сидит дьявольски хитрый, опытный немецкий разведчик, матерый шпион, диверсант, специально находившийся в Литве и строивший там свои козни, а теперь уже держащий в руках все нужные нити. Нет, не вырваться из его железных объятий! Это совершенно ясно. И нет никакого выбора. Придется делать то, что захочет он, Крамер, придется стать слепым орудием в комбинациях гитлеровской Германии. Да, это путь, который Пятрас Карейва начал не здесь и не сейчас, а там, в Каунасе, и который привел его в кабинет Крамера в оторванной от Литвы Клайпеде, который уводит его дальше, в лагерь таких же, как и он, эмигрантов… И он и его соотечественники дальнейшие свои поступки — да, надо прямо смотреть правде в глаза! — будут пытаться прикрывать любовью к родине. А в сущности, это будет борьба не за будущее своей страны, это будет не борьба, вдохновленная любовью к родине. «Но другого выхода нет, другого пути или пути назад уже нет», — мучительно думал Пятрас.
В кабинет вошел худой, бледный эсэсовец — не тот, которому Крамер вручил записку, — вскинув руку, щелкнул каблуками и, закричав: «Хайль Гитлер!», как заведенный механизм, выпалил:
— После проверки оказалось, что тот, которого, как я сообщал, при переходе границы застрелил наш часовой, и является Стасисом Вирпшей, о котором вы спрашиваете.
— Застрелил! — подскочил на стуле Пятрас Карейва, охваченный испугом, беспокойством и каким-то непонятным для себя самого удовлетворением.
В голове Пятраса мчались странные мысли. «Неужели и она? Неужели и Марта? Это было бы ужасно…» И против своей воли, на минуту закрыв глаза, он вдруг увидел ее чужой и такой близкой, страшно белой, с открытым ртом, он видел ее труп, лежащий на траве, и понял, как это ужасно.
— Ах, да, это тот… Теперь я понимаю, — просто сказал Крамер. — Он, знаете ли, глупо себя вел. Когда наш часовой приказал ему остановиться, он сунул руку в карман, часовому показалось, что это диверсант, который хочет вытащить оружие… Понимаете? Очень глупое поведение… Мне уже вчера сообщили, только я не поинтересовался, как зовут…
— Убит! — тихо повторил Пятрас Карейва, и ему показалось, что его голоса не услышал даже Крамер, но тот посмотрел ему в глаза и сказал:
— Да, убит. Из-за собственной глупости. А откровенно говоря, мне его жаль. Ведь это, кажется, тот самый молодой человек, племянник министра, который вернулся в Каунас после учебы в Италии? Я его не знал, но немножко о нем слышал, — говорят, он был довольно энергичный юноша. Очень жаль. Но ничего не поделаешь, не правда ли?
Пятрас ничего не ответил. Еще минуту назад он хотел кричать, вопить, спрашивать, где Марта, что с ней. Но теперь он молчал, смотрел прямо перед собой и ничего не видел. Вдруг все стало для него пустым, серым, бессмысленным.
— Вас, думаю, интересует и судьба вашей жены? — спросил Крамер.
Пятрас поднял голову и на лице Крамера увидел какое-то подобие улыбки. Эта улыбка могла означать, что и Марту постигла участь Вирпши, а могла означать и совсем другое.
— Мне кажется, что я в свое время даже встречал вашу жену в одной небольшой компании в Каунасе. Она была блонд, очень красивая, правда? Восхитительная женщина…
Пятрас молчал. Он еще больше побледнел. Ведь Крамер над ним издевается… Может, было бы лучше, если бы с Вирпшей и она, и Марта… Тогда бы сразу кончился весь этот кошмар.
— Успокойтесь, герр Карейва! — уже веселее сказал Крамер. — С вашей женой ничего не произошло. Ведь правда? — обратился он к эсэсовцу, все еще торчавшему посреди комнаты.