— Да, все в порядке, — ответил эсэсовец.
— С ней ничего не случилось. Она у нас… Я думаю, она нам тоже пригодится. А вы можете идти! — вдруг резко сказал он эсэсовцу.
Тот вскинул руку и, четко повернувшись, вышел.
— Мне очень тяжело, — сказал Пятрас Карейва, опустив голову, вдруг чувствуя, что его жизнь окончательно разрушена. Он старался справиться со своим голосом, но никак не мог. Казалось, он вот-вот заплачет. «Неужели она мне все еще так дорога?» — подумал он. — Мне очень тяжело, господин Крамер. Я вам уже говорил, да вы и сами знаете — жена меня оставила… с ним, понимаете? Об этом очень трудно говорить. И я хочу сказать, что даже если она сама теперь… Но что я говорю? Ведь это вас не касается… — и он рукой закрыл глаза.
Крамер равнодушно взглянул на Пятраса Карейву, передернул плечами, минуту помолчал, потом холодно произнес:
— Я вас отлично понимаю, герр Карейва. Хорошо. Хватит об этом. В такое время, в которое мы теперь живем, лучше людям без семьи, которые ни к чему не привязаны… Но мы еще не закончили нашей беседы, герр Карейва, — как будто и не было всего предыдущего разговора, говорил Крамер. — Лагерь мы намерены открыть недалеко от Кенигсберга, там уже отвели казармы для этого. Люди, которые будут учиться в лагере, получат содержание и небольшое ежемесячное вознаграждение. Вас я хотел бы назначить начальником литовского отделения лагеря, а господина Бартлинга — вашим заместителем. Вы будете подчиняться только моим приказам. Вы согласны? Я бы советовал согласиться!
— Ваш совет — приказ для меня, — ответил Пятрас.
— Очень хорошо! Я начинаю узнавать в вас офицера. Поверьте, приходит эпоха военных. Такие люди, как министр со своей женой, которым я, конечно, благодарен за их помощь, оказанную мне в важный момент моей жизни… да, такие люди, как министр, который сегодня утром посетил вас в «Виктории», теперь уходят на второй план. Пусть пока что отдыхают. Придет время, и они принесут пользу Третьему рейху. Верно, господин Карейва? Итак, с этого дня я являюсь вашим начальником, я плачу вам жалованье и предоставляю все прочее… Думаю, что на этом мы и закончим наш первый разговор. Вот вам сто марок на текущие расходы. Завтра в девять тридцать я на своей машине буду у «Виктории». Мы возьмем господина Бартлинга — сейчас он еще отдыхает — и вместе отправимся посмотреть дом и местность, которые выделены для будущего прибалтийского военного лагеря. Вы согласны?
Пятрас взял сто марок, которые Крамер положил перед ним. Потом, больше ни о чем не думая, потрясенный до глубины души всем произошедшим, ответил:
— Согласен.
От взгляда Крамера не укрылось и то, что рука Пятраса дрожала, когда он брал со стола деньги.
— Вы, наверное, еще не успели выпить кофе, — сказал Крамер. — Прошу поесть, отдохнуть и чувствовать себя как дома. Клайпеду вы, конечно, неплохо знаете? Наверное, бывали здесь перед ее возвращением Германии?
Пятрас поднялся со стула, и комната закружилась вокруг него. В его сознании вдруг мелькнул Каунас, отцовский дом. Снова мучительно зашевелилось то, что, казалось, уже давно угасло и умерло… Эляна… Каролис… Нет, нет, теперь не время об этом…
Он открыл дверь и мимо завитого эсэсовца, дежурящего у телефона, вышел на улицу, одинокий, растоптанный, загаженный. Жаловаться некому. Он, Пятрас Карейва, — человек без родины.
30
А в семье Гедрюсов не все было в порядке. Далеко не все. Эдвардас сразу после возвращения из Москвы, поймав у вокзала первую попавшуюся машину, примчался в Шанчяй. «Будет неприятно встретиться с Йонасом, — думал он в машине. — С того памятного утра, когда я встретил его на Лайсвес-аллее пьяного… А может, ничего, может, все уже уладилось…»
Но, увы, не все было в порядке. Шанчяй еще спал, по проспекту Юозапавичюса бежали первые, полупустые автобусы. В свете утра серели заборы, женщина подметала улицу, мелькнула красная бензоколонка, зеленый киоск с фруктовой водой, маленькие садики манили утренней прохладой. Справа блеснул Неман — его закрывали жилые дома, склады, какие-то постройки. Эдвардас подъехал к дому. В огороде хлопотала мать. Она подняла голову, и Эдвардас сразу заметил, что глаза у нее грустные. Как всегда, при виде сына мать обрадовалась, ее лицо просветлело, даже появилась улыбка, но тотчас же исчезла, и Эдвардас увидел у краешков ее губ непривычные морщины. Мать казалась старше своих лет. Эдвардас прижал ее к себе, и она, не сдерживаясь, заплакала.
— Что ты, мама? Успокойся, не плачь, пожалуйста… Что с тобой?
— Отец снова болен, — сказала она. — И Йонас ушел.