Он вспомнил своего сына Эдвардаса, и в груди поднялась теплая волна. Молодой, не оперился, совсем цыпленок, а какой хороший сын! И на суде Эдвардас держал себя, как подобает мужчине и революционеру. С тех пор прошло почти два года, и отец каждый день вспоминает о нем. Сына выдал провокатор — тот румяный студентишка, который пил у них как-то чай и рассказывал непристойные истории. Отец ему сразу не доверял, так и Эдвардасу говорил.
Гедрюс был доволен, он даже гордился своими детьми. Старший, Йонас, был шофер и механик, он работал в гараже Пятраса Карейвы, возил своего шефа в поместье. Каждый месяц он приносил матери немножко денег. Но оба сына были горячие головы, и отца это уже давно пугало. Что ни говори, отец остается отцом, и ему жаль младшего сына: здоровье у него, конечно, некрепкое, но способности к наукам большие. А Йонас… Йонас время от времени не отказывался и от рюмочки, а это ведь к добру не приводит — пьяному легко и сболтнуть и сделать лишнее. Отец невольно вспомнил, как два года назад привезли Йонаса на грузовике, окровавленного, с проломленной головой. Начальник цеха — тогда Йонас работал на фабрике «Тилка» — нехорошо говорил об одной девушке, Йонас услышал и дал ему по морде, а тот схватил какую-то железину и ударил Йонаса по голове. К счастью, все еще обошлось, начальник сам насмерть перепугался, приходил мириться и предлагал деньги, чтобы только на него в суд не подавали.
Но теперь отец снова возвращался мыслями к Эдвардасу. Как ему там, в тюрьме, — может, голоден, может, сидит в сыром карцере, может, его избивают охранники или надзиратели? Всякие гадости они выдумают, могли бы — живьем слопали бы каждого, попадись только им! После ареста Эдвардаса в семье все как будто изменилось, другим стал даже Йонас. Ни с кем не вдавался в споры, ни капли в рот не брал — не то что раньше.
Казис Гедрюс знал, что мать ждет его с ужином. Он любил этот час. Раньше, когда дома еще был Эдвардас, в это время вся семья садилась за стол, все рассказывали, что случилось за день; Эдвардас смешил Бируте — передразнивал своих профессоров, рассказывал про товарищей; Йонас приносил городские новости. А мать, подав всем еду, счастливая, сидела под рушником, который она сама расшила красными петухами.
«Йонас, наверное, уже вернулся, — думал отец, открывая входную дверь. — А Эдвардас?» — он снова с болью вспомнил о младшем сыне. Казис Гедрюс вошел в комнату, недавно оклеенную пестрыми обоями, и увидел за столом незнакомого человека. Гость был примерно одного возраста с Йонасом, широкоплечий, крепкий, смуглый парень. За столом сидела Бируте, бледная, твердо сжав губы, а мать была на своем обычном месте, под рушником. Ее глаза покраснели от слез, она жевала краешек скомканного платка.
Отец с беспокойством взглянул на находящихся в комнате, и сердце его сжалось. Он сбросил котомку на лавку. Парень встал, как будто смущаясь, дружески и печально взглянул на Казиса Гедрюса и сказал:
— Я пришел… Товарищи прислали… Мы работали в одном гараже, у Карейвы…
— Папа, Йонаса арестовали! — блеснув глазами, но не двигаясь с места, воскликнула дочь.
— Да… я пришел сообщить… В гараже сегодня был обыск… Листовки…
Мать закрыла платком глаза и снова заплакала. Отец шагнул через комнату к ней, положил руку на плечо и сказал:
— Не плачь. Не надо. — Потом повернулся к гостю: — Простите, как вас…
— Станкус. Юозас Станкус.
— Станкус? А, сын мне говорил! — сказал отец. — Когда же его взяли?
— Около часу, кажется.
— А других?
— Других — ничего. На этот раз не тронули.
Отец помолчал, потом, желая скрыть волнение, неожиданно спросил:
— Вы, наверное, еще не ужинали? Что ж не предложили гостю? — обратился он к матери.
Бируте поднялась с места.
— Нет, нет, спасибо! — пробормотал парень. — Меня товарищи послали… сообщить. Да и сам я…