— Куда ушел?
— Из дома. С отцом поругались.
— Что? Йонас все такой же?
— Хуже. Мне кажется, еще хуже, — ответила мать.
— А Бируте?
— Устроилась в магазин. Собирается на работу.
Эдвардас сразу понял — в семье не хватает денег. Он долго сидел в тюрьме, потом и Йонас, семья за это время наделала долгов. Теперь доходы Эдвардаса нерегулярны, мать отказывается взять у него сотню-другую, когда он получает гонорар. И Йонас, как видно, совсем не помогает дому.
В комнате Эдвардас увидел, что Бируте и отец тоже невеселы. Глаза у Бируте были заплаканные, покрасневшие. Она собиралась уходить. Отец лежал в кровати, небритая седая борода и седые волосы очень его старили.
— Уже вернулся? — увидев сына, отец явно повеселел и приподнялся на постели. — А мы здесь читали твои описания про Москву. Так что, значит, и в Кремле был, и Сталина видел?
— А как же, отец! Какой из меня журналист, если бы в Москве ничего не увидел! Я тебе «Золотое руно» привез.
— Спасибо, спасибо, сын, — ответил отец. — Наверное, замечательный табак.
Эдвардас роздал подарки. Отцу вручил пачку табаку, Бируте — шелковый шарф и духи, матери — платок. Конечно, подарки скромные, но у него в Москве, как на грех, было мало денег.
— Ой, мама, как тебе идет этот платок! — воскликнула повеселевшая Бируте. — И мой шарфик ничего, — сказала она, вертясь перед зеркалом.
— Табак, видно, хороший, — принюхиваясь к своему подарку, хвалил отец. — Медом, как из улья, несет! — и поставил желтую коробку на табурет у кровати, рядом с лекарствами.
— Отцу врач еще перед сеймом курить запретил, — как бы между прочим сказала мать.
— Ничего, мать, мы еще покурим, не бойся, — ответил отец. — И потанцуем, и споем.
Эдвардасу стало стыдно. Он даже не знал, что отцу давно запретили курить! Подарки, привезенные матери и Бируте, вдруг тоже потеряли свою цену в его глазах, — наверное, женщины просто не хотят его огорчать.
И все-таки он был счастлив — ведь он дома! В тюрьме ему казалось, что вот эта комната страшно высокая, а на самом деле он чуть не задевает головой за балку. Все как-то сжалось, уменьшилось. Родители ему всегда казались очень старыми: ведь сорок или пятьдесят лет — это не шутка! А оказывается, тогда они были молодые; только теперь начинают стареть.
— Что с тобой, папа? — сказал Эдвардас, садясь рядом с кроватью и всматриваясь в бледное лицо отца.
— Плохи мои дела, — ответил отец. — Здоровье, как говорят, пошатнулось.
— Но ведь в сейме ты так хорошо держался, и на митинге перед театром…
— Ты меня слышал? — обрадовался отец. — Да, помню, ты там стоял неподалеку. Ну, как? Ничего твой отец?
— Прекрасно. Правду говорю. Я тобой очень гордился и тогда, и позже…
— Может, и правду врачи говорят, что на одних нервах держался, — вздохнул отец. — А вот теперь, брат, на ногах не могу устоять, и с сердцем что-то неладное. Я все думаю, это сметоновские холуи мне почки отбили, вот поясницу и ломит. И ноги не хотят слушаться.
Отец поморщился и, помолчав, продолжал:
— И Йонас… Он тоже мне здоровья не прибавил.
— Не говори, отец, не волнуйся, — вмешалась Бируте. — Я сама расскажу Эдвардасу или мама.
— Ничего, — сказал отец, — начал — так кончу. Тяжело, когда родной сын становится тебе чужим.
— Успокойся, не надо, — сказала мать.
— «Успокойся», «успокойся»! Только и знаете! — в глазах отца мелькнуло раздражение, а может быть, и горе. — Казалось бы, всех детей одинаково растишь, одинаково хочешь людьми сделать, а глядишь — один человек человеком, а другой… Эх, и говорить не хочется.
— Знаешь что, отец, — сказал Эдвардас, — я же рос вместе с Йонасом, мы и в тюрьме вместе сидели. Он тогда держался отлично, ничего не скажешь. Он парень хороший, только воля, как мне кажется, у него слабая. А потом — товарищи его тянут, вот в чем вся беда. И как-то слишком легко он к жизни относится.
— Да, да, — согласился отец, — несдержанный он, распущенный. Вернулся, понимаешь, пьяный, как свинья, на сестру замахнулся, а когда я на него прикрикнул, он и на меня, на своего отца…
— Не надо, не рассказывай! — закричала Бируте и выбежала из комнаты.
— Брат о брате все должен знать, — ответил отец. — Не хочу я от него прятаться, понятно?
Мать тихо заплакала у печки, а отец упрямо продолжал невеселый рассказ:
— После того неудобно нам стало вместе жить. Как хочешь, а не мог я дальше это все переносить, крики эти его и пьянство. Он и ушел. Уже неделя, как глаз не кажет.
— Где же он живет?
— Бируте говорит — квартиру снял. Боюсь, недолго это протянется… Если захотелось пить и развратничать — деньги нужны…