— Знаешь, Каролис уезжает в Вильнюс, — наконец сказала Эляна.
— Надолго? — спросил Эдвардас. — Его посылает комиссариат? Мы сейчас редко с ним встречаемся. Все некогда. А мне так часто его не хватает! Люблю я этого горячего человека.
— Нет, весь наркомат просвещения туда переводят. Неужели ты не слышал? Тебе ведь раньше всех все должно быть известно — журналист все-таки.
— Ах, правда, я совсем забыл… Значит, вы остаетесь одни с Юргисом?
— Да, наш дом пустеет. И мне иногда становится так печально, что я места не нахожу. Ведь я, Эдвардас, еще помню свою маму. Потом ушел Пятрас, умер отец, теперь уходит Каролис. И я во всем доме остаюсь совсем одна, только с Юргисом и Тересе. Я иногда хожу по пустому кабинету отца, листаю его книги, смотрю на его портрет, недавно законченный Юргисом, и кажется, что одна моя жизнь уже прошла, что я страшно старая, а начнется ли новая жизнь — неясно, неизвестно. И все так неясно. Там, на Западе, идет война. Немцы, кажется, бомбардируют Лондон, а англичане — Берлин. Страшно, Эдвардас… Я иногда целыми ночами не могу заснуть. Берлин ведь рядом. До него от Каунаса и шестисот километров не будет. А самолет сколько летит в час? Двести? Триста? Недавно мне снился сон: летела огромная жар-птица, и везде на ее пути падали мертвые люди, горели дома, увядали сады, валились обгоревшие деревья. Скажи — не коснется ли нас эта птица своими пламенными крыльями? Скажи, Эдвардас, — ты ведь много знаешь.
— Не знаю, Эляна, — ответил Эдвардас тихо, не двигаясь, все еще всматриваясь в синее небо. — Никто не может предсказать будущее.
Далеко, еле слышно, прокатился гром. Эляна вздрогнула.
— Слышишь? Как будто далекие удары войны… Может… — сказала она.
Эдвардас сел и прислушался. Ничего больше не было слышно. Он посмотрел в глаза Эляны — они потемнели, в глубине их прятался страх.
— Успокойся. Тебе только показалось. Я даже думаю, что это не гром, а просто по опушке прошел ветер.
Эляна улыбнулась.
— Как хорошо ничего-ничего не думать, отдаться вечному движению природы, которая баюкает тебя, как младенца… Как хорошо утонуть в ней, слиться с этими деревьями, травой, мхом и чувствовать себя частицей природы, воздуха, солнца, ветра… И не думать о войне…
— Меня тоже иногда охватывают такие мысли. И все-таки все мы — дети этой земли, наше сердце любит и страдает, тоскует и жаждет, наши руки работают, ноги ходят по земле, и мы не можем выключиться из повседневной жизни даже на день, на час, на короткое мгновение.
Эляна сидела задумчивая, погрузившись в себя, и казалось, она совсем не слышит слов Эдвардаса.
— Когда я была маленькая, — сказала она, — мне казалось иной раз, что я не девочка, а цветок пиона, и было страшно, что я так и останусь цветком. А потом я снова чувствовала себя маленьким человечком, мне становилось легче, страх проходил, и раз мама мне сказала: «Элянуте, ты моя хорошая девочка, ты всегда будешь девочкой, а не цветком пиона». И мне стало очень хорошо.
— Интересно, какая ты была в детстве? Я помню тебя два, три, кажется, даже четыре года назад, но какой ты была совсем маленькой — никак не могу представить.
— Я была толстушка, понимаешь — круглое личико, надутые губки и вся кругленькая. Мне кажется, я тогда была очень смешная.
— Смешная?
— Да.
— Почему смешная?
— Не знаю. Бывают ведь смешные дети… А ты какой был?
— Я знаю только, что страшно любил лазить на деревья, на заборы. Однажды отец меня высек — стащил с крыши, где я решил прогуляться. Потом — я был драчун. До сих пор помню, как на льду подрался и вернулся домой с окровавленным носом. Вот какой я был.
— Да, мальчики всегда дерутся, — сказала Эляна. — Знаешь, а Каролис никогда ни с кем не дрался. Он любил спрашивать, спорить, но не дрался. Он всегда был такой задумчивый. Я его хорошо помню. А Юргису, наверное, лень было драться. Мне кажется, вот Пятрас мог быть драчуном.
— Пятрас? А где теперь Пятрас?
— Не знаю, Эдвардас. Мы так отошли друг от друга за эти дни! Я даже думаю, что его и в Литве уже нет.
— Да?
— Наверное, он уехал в Германию.
— Знаешь, Эляна, если это так — он поступил глупо. Он ведь офицер?
— Бывший летчик.
— Ну и что же? — Эдвардас даже сел. — Многие литовские офицеры, по крайней мере самая честная их часть, сегодня служат в Красной Армии. Они не повернули оружие против своего народа, и народ принял их искренне, с распростертыми объятиями.
— У Пятраса свои убеждения. Ему было непонятно и чуждо все то, что у нас в последнее время происходило. Я точно не знаю, но как-то чувствую, что он уехал в Германию. У него немка жена, ты знаешь?