— Тогда понятно. А все-таки жаль. Я его близко, правда, не знал, но он мне казался ничего себе.
— Да, он был интересный человек. Только упрямый, очень упрямый. Каролис тоже упрямый, но он теплее, а Пятрас, ты знаешь, как из камня. Однажды я даже подумала, что он, например, может застрелить человека. Знаешь, после смерти отца он так спорил с Каролисом, что казалось, он способен на все…
— Неужели? Тебе так показалось?
— И хорошо, что он уехал. Он не мог здесь жить. Он был непримиримым врагом всего, что любите и во что верите и ты и Каролис.
— А ты?
— Я тоже.
Эляна долго молчала.
— Я думаю, мы должны быть совсем-совсем откровенными, правда? — сказала она и посмотрела прямо в глаза Эдвардасу.
— Конечно.
— Тогда я тебе скажу, что ваши идеи меня очень привлекают. Люди — братья, общество — без классов, без противоречий. В коммунистическом обществе все будут не такие, как мы. Они будут красивые и здоровые, смелые и светлые — без предрассудков, без мелочных чувств, как античные герои, только без мести, ревности, ненависти. Удивительно, правда? Но вот осуществление этих идей меня пугает, Эдвардас. Пока, казалось бы, только мелочи, а сколько людей у нас в нашем Каунасе уже охвачены страхом, даже паникой! Жалуются, что товары дорожают, что в квартирах их стараются уплотнить, что дома будут национализировать, и сотни разных слухов. Наконец, тюрьмы… Раньше в них сидели вы, а теперь сидят другие.
— Но здесь существенная разница, Эляна, — сказал Эдвардас, прерывая ее. — Это совершенно разные вещи. Есть трудящиеся и есть эксплуататоры. Все дело в том, кто кого, кто наверху, кто внизу, кто в тюрьме, кто на воле…
— Правда, Эдвардас. Но я беру с чисто человеческой стороны. Я знаю, в России революция потребовала много жертв. И вот я иногда думаю: стоит ли этих жертв все то, чего до сих пор добились? Объясни мне, Эдвардас, ты ведь больше знаешь, ответь мне.
— Как же мне тебе объяснить, Эляна? — Эдвардас заговорил с жаром. — Революцию делают миллионы людей, а не отдельные личности. Личности, правда, руководят, но они не могут поднять революцию. И никто не спрашивает, нужно или не стоит делать революцию и сколько она потребует жертв. Один строй отживает и рушится, на его месте рождается другой. Старые силы сами не уходят из жизни, их нужно уничтожить силой, другого пути нет, понимаешь? И смешно думать, что сразу, как только свергнут старый строй, начнется рай и никому из тех, кто раньше жил в удовольствии и без забот, не наступят, как говорят, на мозоль. Еще не было в мире революции, которую бы делали в белых перчатках. Это сложный процесс, он касается миллионов людей, всех людей, и кто не идет с революцией, тот идет против нее, и события топчут его и выбрасывают вон. Правда, это строгая и даже жестокая логика, но она такая, и другой быть не может. Неужели эксплуататор отдаст тебе без борьбы, без насилия свою фабрику, банк, поместье? Никогда не отдаст. И вот — для воплощения замечательной идеи приходится применять насилие. Без насилия не обойдется, потому что нужно разгромить тех, кто мешает осуществить эту идею. Понятно?
— Наверно, моя беда в том, что я не умею думать, — сказала Эляна. — Я только чувствую. Но скажи: социализм ведь должны создавать самые честные, самые лучшие люди? А неужели ты не видишь, что рядом с ними уже выплывают на поверхность всякие приспособленцы, мелкие воришки и жулики, которые думают только о собственной выгоде? Ты знаешь, и Каролис мне рассказывал, и другие говорят. Тебе самому, конечно, известны десятки таких случаев.
Эдвардас покраснел. Он явно начинал горячиться.
— Неужели ты думаешь, — сказал он, — что после введения социалистического строя все люди, которые десятилетиями страдали от прошлого, от собственности, всяческих жестокостей и извращений, сразу изменятся? Нет, они долго останутся такими, какими были. Волна революции вместе с героями и борцами поднимает на поверхность, увы, и темную, мутную пену. Но это еще не означает, что волна не принесет влаги для сохнувших без дождя полей. Пена осядет и исчезнет, а влага будет питать растения, и они поднимутся к солнцу.
— Как хорошо, что я могу говорить с тобой. Я сильнее с тобой, понимаешь? — сказала Эляна, не вынимая своей руки из его ладони.
— Эляна, милая, неужели мы можем жить иначе?
— Я так часто обвиняю себя, — сказала Эляна. — Кто я? Человек, который любит мечтать, но, наверное, не умеет ничего делать. Когда вокруг столько работы…
— А, ты об этом? — сказал Эдвардас. — Но университет… Ты обогнала меня… И братья — ты ведь им и сестра и мать. Это уже очень много.