Но туча угрожающе повисла на краю горизонта — там, далеко за садом, на юго-западе; она росла медленно, еле заметно. Молнии сверкали уже ярче, и гром, как деревенская телега по камням, прокатился по небу.
— Ах, боже мой, как мне нужно домой…
— Что же поделаешь… Завтра пораньше встанете, после грозы погода будет, конечно, хорошая, вот и приедете…
— Я думаю, хозяйка права, — сказал Эдвардас голосом, не допускающим возражения. — В редакции мне нужно быть только вечером, значит, впереди у нас целые сутки… А тебе не так уж важно…
Эляна с искренним укором посмотрела на него, но Эдвардас сидел за столом серьезный, нахмуренный, он намазывал на хлеб масло, резал сыр и смотрел, как Эляна наливает ему из кофейника горячий кофе, а потом из маленького кувшинчика — молоко. Теперь он был похож на главу семьи, который, хочешь или не хочешь, должен сам решать все семейные проблемы.
— Ну и хорошо, — сказала хозяйка. — Пожалуйста. Я сплю в том конце, самой будет спокойнее, когда знаешь, что дома живой человек.
Когда хозяйка вышла, Эляна вскочила со стула, подбежала к Эдвардасу, схватила его обеими руками за уже немного просохшие растрепанные волосы и тихо заговорила:
— Как ты смеешь?! Как ты смеешь, я тебя спрашиваю?! Как это мы будем спать в одной комнате? Что ты придумал?
— Ничего я не придумал. Мы — путники, застигнутые бурей. Ты будешь спать в кровати, я — на кушетке. Или наоборот. Выбирай. Вот и все.
— Ну, смотри у меня! — грозно сказала Эляна и крепко его поцеловала.
Гром загремел ближе. В комнате становилось все темнее. Казалось, уже настал вечер, один из тех осенних вечеров, когда солнце быстро гаснет, хмурое, мрачное небо опускается до самой земли и идет дождь — назойливый, однообразный, скучный до отвращения, до зубной боли. Но на дворе еще было лето, в боковом окне на север синело небо и виднелись стволы сосен, облитые золотом солнца, хотя яблони уже метались под порывами ветра, ероша мокрые листья, и яблоки начали падать с деревьев.
Наверное, этот день так и кончится. А завтра с самого утра они пойдут через лес на пристань и вернутся в Каунас.
— Если ты сердишься, я с тобой больше не буду разговаривать, — сказал Эдвардас.
Кушетка была короткая, лежать, согнув ноги, не особенно приятно, но он вспомнил тюремные нары и улыбнулся в темноте. Хорошо бы всю жизнь пролежать так удобно, на белоснежной простыне, под легким одеялом! Как мало нужно человеку и как быстро он становится счастлив! И как быстро перестает он ценить это счастье!
Довольно долго на севере, у Немана, еще сверкали зарницы, но теперь их уже не было видно. Сквозь занавески лился в комнату звездный свет, — а может быть, это взошла луна. Воздух был прозрачный и удивительно легкий, он струился из открытого окна, и казалось, в крови еще сверкают отблески угасших молний. Совсем не хотелось спать. Пахло озоном, пахло яблоками из сада, жидкая сосновая смола была разлита за окном. Эляна ничего не ответила Эдвардасу, и ему показалось, что она обиделась. Но вдруг его снова охватила радость. «Она тут, — подумал он, — рядом, теплая, удивительная, таинственная, непостижимая и такая близкая».
— Мне немножко прохладно, — услышал он. — Я все-таки прикрою окно.
Он повернул голову. Эляна стояла перед зеркалом и, кажется, поправляла волосы. «Что она может видеть в зеркале?» — подумал он. Она была вся белая, а может быть, розовая, как цвет яблони. Эдвардас встал и подошел к ней. В мерцающем свете он увидел в зеркале смутное ее отражение. Он обнял ее сильными руками. Она повернулась к нему, удивительно, неизъяснимо милая, и у него закружилась голова. Ему было немного стыдно, но когда он понял, что Эляна не отстраняется от него, а прижимается еще крепче, он поцеловал ее в губы, потом поднял и понес туда, где она раньше лежала. Теперь он перестал думать, он только слышал свое и ее сердце, и это было так ново, неожиданно, неведомо, что перед этим потускнело все, что он чувствовал раньше, звезды за окном вспыхнули теплым пламенем, и он увидал зрачки ее глаз. Никогда ни одна женщина не была так близка и дорога ему.
32
Эляна жила в волшебном, заколдованном мире. Она ходила по комнатам, долго стояла перед зеркалом, и ей было странно, что эта синеглазая белокурая девушка с загорелыми руками — она сама… «Нет, нет, — думала Эляна, — не может быть…» Ведь он целовал эти глаза, и губы, и волосы, и грудь. Его руки обнимали эту тонкую, может быть слишком тонкую, талию. Тело еще чувствовало его ласки, голова кружилась от невиданного счастья. Эляна улыбалась, разглядывая себя. И как удивительно — ведь никто в мире не знает, что́ случилось в воскресенье! Может, кое о чем догадывалась только добрая лауме, больше никто. В понедельник они с Эдвардасом проснулись поздно. Она, правда, открыла глаза гораздо раньше, и ей страшно хотелось поцеловать его — в шею, в висок, в губы, — но она не смела пошевелиться: пусть поспит еще хоть десять, хоть пять минут! Наконец Эдвардас тоже проснулся и улыбнулся удивленно, словно впервые увидел Эляну, — в его глазах еще были темные тени ночи, — и снова прижал ее к себе. А в окна уже смотрело солнечное утро, и Эляна сказала: