Юргис долго молчал. Он ходил по ателье и несколько раз зажигал трубку. Потом он остановился и посмотрел на Эляну своими синими добрыми глазами.
— Ты меня, понимаешь, Эляна, — сказал он. — Ты очень метко сказала. Я ищу человека и даже знаю, где́ его найти… Оказывается, он — всюду, вокруг нас, он ходит, дышит, разговаривает, он полон радости и надежд, этот человек. И наше время, как-то особенно умеет обнажить его сущность. Оно вскрывает лучшее. Я как-то по-новому увидел наших людей и в Каунасе. В новом ракурсе раскрылись их красота, тяга к свободе и эта неудержимая весенняя сила! Ведь это, скажу я тебе… это заражает! Да, да, заражает, как всякое большое и искреннее чувство… Я начал тут одну картину, когда-нибудь тебе ее покажу. Пока еще рано. Наверное, это будет долгая и нелегкая работа. Много людей, много лиц, света, движения. Но если она у меня выйдет, Эляна, если только выйдет… Понимаешь, это будет, как теперь говорят, большой шаг на моем пути. Это будет ступенька вверх. И если это произойдет, я буду благодарен новому времени. Так или иначе, Эляна, наши дни вдохновляют художника, а это уже много, во всяком случае — для меня.
Эляне показалось, что в душе Юргиса что-то сдвинулось, что он ближе теперь к ней и Каролису. Невидимые узы должны снова сблизить оставшихся членов семьи. Как хорошо! Правда, Пятраса нет, все-таки его жаль, и никак нельзя забыть тот ужасный последний разговор на веранде. Но какое счастье, если Юргис и Каролис будут любить друг друга и ее, а она будет любить их обоих! Ведь ясно, что не может быть семьи, где людей ничто не объединяет и они чужие, как враги. Есть же такие семьи, где все — как ростки одного растения, где каждый сочувствует и горю и радости другого.
Эляна заметила на столике альбом, открыла его и увидела незнакомую девушку. Долго смотрела она на пепельные волосы и светлые глаза, на угловатую линию плеч и длинные руки; почти на каждой странице альбома повторялось это лицо, сделанное акварелью или просто набросанное карандашом, и Эляне казалось, что она уже где-то его видела. Она вспомнила, что эскизы похожи на подругу Юргиса Жанну, о которой он ей рассказывал и показывал фотографию. Эляна подумала, что Юргис, наверное, очень любил эту девушку, если даже теперь все еще рисует ее, и спросила:
— Это Жанна, да?
Прищурив глаза, Юргис издали посмотрел на Эляну, на открытый альбом, немного смутился и сказал:
— Нет… нет… В конце концов, это не важно. — Он подошел к Эляне и мягко взял альбом у нее из рук.
— Не Жанна? Тогда скажи, Юргис, кто она? Она тебе нравится?
Юргис улыбнулся.
— Все будешь знать — скоро состаришься. Не будь слишком любопытной… Это моя ученица.
О, как хорошо Эляна понимала Юргиса! Она подняла глаза и посмотрела на стоящий у стены эскиз отцовского портрета. Сказала бы она отцу все откровенно, что было между нею и Эдвардасом? Наверное, сказала бы. Это был единственный человек, которому можно было признаться во всем. Он все понимал. Но понимал ли он, о ком она тосковала, когда Каролис был в тюрьме?..
Эляна спустилась в его кабинет, там все оставалось по-старому. У стен простые деревянные полки, уставленные книгами. Литовские, русские, немецкие, французские корешки… «Стихи и рассказы лучше раскрывают человеческую душу, чем любой научный трактат, — говорил он, — а человеческая душа — важнее всего. Нет ничего страшнее, чем не понять ее и погубить». Вот стоит его старый, перевезенный еще с прежней квартиры письменный стол, на стене висит маленькая акварель — уже давно нарисованный Юргисом портрет Эляны; тогда Юргис был еще учеником художественного училища, а она — гимназисточкой с косичками и удивленным выражением лица. Висит здесь и фотография матери, — мама еще молодая, и в ее глазах, губах, линии шеи очень много сходства с Эляной.
И снова мысли возвращаются к Эдвардасу. В тот день, и ночь, и на следующее утро, возвращаясь на пароходе, они очень мало говорили о любви. Они говорили обо всем — о политике, искусстве, о Немане и его берегах, о солнце, о будущем, и о «Тихом Доне» Шолохова, и о том, как они когда-нибудь вместе поедут в Москву, и в Ленинград, и на Кавказ, где скалы, гранаты и солнце, вечное, жаркое солнце, снежные горы, виноградники и люди, замечательные смуглые люди… И, говоря об этом, они чувствовали, насколько они близки, ближе, чем отец и ребенок, чем брат и сестра. Такими близкими могут быть друг другу только муж и жена. Она теперь вспомнила, что Эдвардас назвал ее своей женой. Она ничего ему не ответила, только преданным, полным любви взглядом посмотрела на него, — она донимала, что теперь никто на свете не сможет их разлучить. Так странно было думать, что у нее муж, как у взрослой женщины, и она гордилась этим и чего-то боялась.