Боялась? Нет, не боялась. Она только гордилась, и радовалась, и ждала телефонного звонка. Тогда дом наполнится им, Эдвардасом, и она забудет обо всем, будет пить его голос, как вино, и ее сердце затрепещет, как птичка, раскрывшая крылышки для первого полета, объятая удивительной радостью и чувством свободы, соблазном неведомого путешествия.
Теперь Эляна почувствовала всю красоту жизни. Раскрылось то, что только смутно предугадывалось в детских снах, проснулось спящее сердце, а мир все такой же таинственный, только в тысячу раз лучше.
Может быть, у нее будет ребенок? Она теперь ничего не боится — пусть он растет, маленький и теплый, у нее под сердцем, пусть он придет в этот мир как большое счастье, как подарок судьбы, и с ней навеки будет его отец, Эдвардас.
Эляне хотелось куда-то идти, дома ей становилось тесно: казалось, тут, между стенами, медленно задохнется и заглохнет ее новое, большое счастье.
Смеркалось. Наконец Эдвардас позвонил. От его голоса у Эляны захватило дух, бешено заколотилось сердце. Он идет на какое-то собрание… Но он думает только о ней, только о ней… «И я, Эдвардас», — сказала она. Когда его голос исчез, ей на минуту стало грустно, но она не разрешила себе грустить. Внезапно ей захотелось пойти в город.
На Лайсвес-аллее она увидела Ирену. Та уже издали ее заметила и тоже ей обрадовалась.
— Зайдем к Конраду, — сказала Ирена, — выпьем кофе, поговорим.
Эляна сразу заметила, что Ирена не совсем такая, как раньше. Погасли веселые искорки в ее темных глазах, в теплом низком голосе уже при первых словах прозвучала непонятная печаль, губы складывались в едва заметную гримасу боли.
Они сели за столик, заказали кофе. Оркестр играл «Персидский базар». Ирена нервно курила и наблюдала за Эляной. Эляну, казалось, переполняла радость, светилась в ее глазах, в приоткрытых губах, в улыбке. Лампа освещала ее сзади, лицо было в тени, и она сама знала, что сегодня особенно хороша, словно видела свои горящие щеки, сияющие глаза, пронизанные светом волосы. Все мужчины на нее смотрели, она это чувствовала, даже не оглядываясь, — она смотрела только на бледное лицо Ирены. А та угадала, что Эляна любит и сама любима, что она бесконечно, невыразимо счастлива и никак не сможет посочувствовать ей, отвергнутой и оскорбленной.
Да, ее отвергли и оскорбили. Разве Каролис не дал ей понять, что он не хочет с ней встречаться? Вначале она не понимала. Они ведь были так близки! Он стал ее избегать. Она так унижалась, просила — он снова к ней пришел, такой холодный, суровый, неразговорчивый, и она видела, что ее слова и даже самое ее присутствие его тяготят. На мгновение все как будто вернулось. Ирена была в его объятиях, она целовала его волосы, губы, но даже тогда, когда людей уже ничто не разделяет, Каролис был далек от нее. Наверное, никогда, никогда не встретятся дороги их душ, потому что даже тропинки к его душе у нее не осталось. Его сердце, на минуту приоткрывшееся, снова наглухо закрылось — печально и непостижимо. Все было кончено, все кончено, но Ирена не хотела верить. Она не могла отказаться от Каролиса, она его любила, она хотела его видеть, целовать, знать, где он и что делает, и, ослепленная своей любовью, она звонила ему по телефону, писала безумные письма, преследовала его… А Эляна помнила только о своем счастье, ничего не подозревала. Она смотрела на Ирену и видела, как сверкают ее черные волосы, отливающие синевой, как влажно сверятся широко открытые темные глаза. Наконец Ирена сказала:
— Я много пережила, Эляна. Я много боролась: за испанцев, за счастье нашего народа — все за других. Теперь я попробовала начать борьбу и за свое счастье. Не знаю, хорошо ли это. Иногда я боюсь, что это эгоизм.
— Ну что ты! Мне кажется, чем больше будет в мире счастливых людей — конечно, не за счет других, — тем будет легче, — сказала Эляна. — Вот почему я не могу осуждать человека, когда я вижу, что он счастлив.
«Нет, нет, — подумала Ирена, — она совсем меня не понимает. И трудно на нее сердиться. Мы теперь живем в разных мирах. Она — любима, я — не любима».
— Я переезжаю в Вильнюс, — заговорила Ирена на другую тему.
— С Каролисом? Я знаю, что Каролис туда переезжает со своим наркоматом.
— Нет, я уеду раньше, примерно через неделю, — сказала Ирена, словно не заметив намека Эляны. — До сих пор я работала всюду — в горкоме партии, на радио, даже в газете. Теперь я снова буду работать по специальности.