— Я даже не знаю… — сказала Эляна.
— Только самым моим близким друзьям известно, что у меня за специальность, — сказала Ирена. — Я ведь врач, Эляна. В Москве закончила институт. Правда, раньше в Литве мой диплом лучше было не показывать — все равно никуда с ним не пустят. Можно было и в охранку угодить. У меня была большая практика еще там, в Испании. Нелегкая практика, по правде говоря. Теперь я снова начинаю — меня назначили главным врачом больницы.
— Такую молодую! — удивилась Эляна.
— Я рада, если тебе так кажется, — ответила Ирена, — ты знаешь, я уже не такая молодая. Но это ничего. Теперь ведь такое время, что каждый чувствует себя молодым, кто только участвует в жизни, кто любит труд, борьбу, творчество. Это общая черта нашего времени. Вся страна молодая.
— Это правда, — сказала Эляна. — Ты правильно сказала:
— Я уже была в Вильнюсе, видела больницу. Условия ужасные. Больные лежат в коридорах, на лестничных площадках, как в войну где-нибудь недалеко от передовой. Врачей мало — никто не хочет работать в больнице, гораздо выгоднее заниматься частной практикой. В хирургическом отделении пусто — нет самой необходимой аппаратуры. Ох, придется крепко взять их в руки, иначе ничего не выйдет!
Эляна увидела, как Ирена сжала маленький кулак, потом пальцами другой руки смяла в пепельнице выкуренную сигарету. Она не сказала, кого собирается взять в руки, но в ней чувствовались такая воля и духовная сила, что сразу верилось — она наведет порядок всюду, где только пожелает.
— Да, я их возьму в руки, — повторила она. — Они у меня попляшут! Будет у меня порядок!
Как и раньше, Эляну удивляло и восхищало, что Ирена такая волевая, самостоятельная и все-таки такая женственная. Кто бы сказал, что это она под вой гранат и бомб перевязывала раненых на поле боя! Трудно было ее представить и в аудитории университета, а тем более в лаборатории, в анатомичке, — казалось, она создана для радостной жизни, для спокойного отдыха на солнечном морском пляже, среди деревьев и цветов парка, а не для борьбы, страданий, горя и крови.
— Могу тебе признаться, Ирена, что с первого же дня, помнишь, когда ты зашла ко мне, — сказала Эляна, — ты мне кажешься какой-то необыкновенной, героической и непонятной, даже загадочной женщиной.
Ирена печально улыбнулась, покачала головой и закурила новую сигарету.
— Ты ошибаешься, милая, — ответила она. — Во мне так мало героического и таинственного. Я очень простая, если хочешь знать. Я женщина, как и ты, — с женским сердцем, чувствами, слабостями. Особенно остро я поняла это теперь, недавно…
— Но ведь ты была на фронте…
— Ты думаешь, Эляна, я была Не такая, как все люди? Думаешь, я не дрожала, когда стучали фашистские пулеметы, думаешь, мне не становилось дурно, когда я видела кровь, слышала хрип умирающих? Поверь, это не большое удовольствие даже для сильного мужчины, а что уж говорить о нас, женщинах! Времена теперь жестокие. Я хотела закалиться, понимаешь, ничего не бояться, научиться смотреть на раны, на кровь, смешанную с грязью, на смерть — и побелить эту смерть. Смерть — это фашизм, а социализм — жизнь, вот что я поняла. В Испании все только начиналось. Я не пророк, но мне кажется, что это теплое и удивительное лето, полное надежд, — только затишье перед бурей. А буря слышна днем и ночью, достаточно только включить радио. Она в воздухе, как наэлектризованная туча. И я радуюсь своей специальности — она еще пригодится.
— Неужели это правда, Ирена?! — с ужасом воскликнула Эляна, думая только об Эдвардасе. — Неужели все-таки будет война? Я каждый день об этом думаю, слежу за каждым словом знающих людей, понимаешь, я хочу что-то отгадать, прочесть в глазах, иногда я не сплю целую ночь, смотрю в темноту, слышу, как тяжело стучит сердце. Неужели и над нашими городами завоют сирены, неужели и на наши дома будут падать бомбы, как в Берлине и в Лондоне? Какой ужас! Скажи мне, Ирена…
Ирена закашлялась, подняла голову, посмотрела на Эляну. «Бедняжка! Боится за Эдвардаса», — подумала она и сказала:
— Успокойся, Эляна. Ты должна понять, что существуют вещи сильнее нас. Если после затишья нагрянет мрачная буря с молниями, огнем, пожарами и дымом, мы ни на минуту не забудем — в конце концов победит справедливость, победит истинный гуманизм. В это я верю больше всего. И все мы, мужчины и женщины, у кого только есть сердце, голова и руки, будем бороться, чтобы солнце вернулось после бури и чтобы временное затишье стало длинным, бесконечным летом. И тогда, если будем живы, может быть, мы найдем и свое счастье.