— Если будем живы… — словно эхо, повторила Эляна.
— Что бы ни было, — сказала Ирена, — все равно останется народ. Он не может погибнуть. Он вечен, как стремление к свободе. И не могут погибнуть те, кто отдает за свободу свою кровь и жизнь. Ты думаешь, испанские республиканцы погибли? Они живы, их время еще настанет…
— Ты говоришь очень красиво, — сказала Эляна, глядя на длинные пальцы Ирены, держащие чашку, — но я скажу откровенно — мне все равно страшно, и никто, никто не может мне помочь…
Ирена молчала. Потом Эляна спросила:
— Откуда у тебя берется такая сила и такая вера? Скажи мне.
Ирена ответила просто:
— Я немножко знаю нашу страну и наших людей — вот и все.
— Когда я с тобой, — сказала Эляна, — я всегда становлюсь смелее. И я меньше боюсь жизни и будущего. Ирена, скажи мне: какая она — жизнь? Я ее еще так мало знаю. Иногда она такая замечательная! Правда, что она страшная?
— Нет, милая, — взволнованно сказала Ирена. — Жизнь удивительна, она неповторимо прекрасна. Я часто думаю: если она иногда кажется серой, надоедливой, монотонной — в этом виноваты только мы. Мы не замечаем, как много вокруг нас добрых человеческих лиц, сколько зелени, какая синева неба, какой шум моря. До сих пор жизнь была тяжелой потому, что одни были хозяева, а другие — рабы. Мы боремся за новую жизнь, и она будет волшебно прекрасна. Не спорю, не сразу, только после огромных усилий, но я верю, верю — за такую жизнь стоит пожертвовать собой!
— Теперь я понимаю, Ирена, почему именно тебя, а не другую женщину, полюбил Каролис, — тихо сказала Эляна.
Ирена снова подняла глаза на Эляну, подумала: «Она ничего, ничего не понимает. Она ничего не знает», — и, сдерживая слезы, сказала:
— Знаешь, мне кажется, он совсем меня не любит.
— Не может быть! — воскликнула Эляна.
— Он меня не любит. Хочешь, я тебе скажу все: я ужасно несчастлива.
Она повернулась к стене, чтобы никто не видел ее лица.
Эляну поразили эти слова, ей все вдруг стало ясно.
— Господи, Ирена, неужели это правда? Может, ты ошибаешься, может, тебе так показалось? Ты такая удивительная, такая сильная… Каролис…
— Нет, нет! И вообще — я слишком разоткровенничалась, Элянуте. Только, ради бога, не проговорись ему… Это было бы страшно… Я не знаю, что бы случилось, если бы он узнал, что я тебе…
Она посмотрела на взволнованное лицо Эляны — тень тревоги и сочувствия прошла по нему. Но эта тень ничего, в сущности, не изменила. Губы, глаза, смущенная, полная гордости и ожидания улыбка говорили: все, что не касается ее, Эляны, проходит мимо, а она звенит изнутри собственным счастьем.
Эляна повернула голову и за столиком в углу кафе увидела Юргиса. Перед ним сидела большеротая девушка с пепельными волосами, удивительно похожая на эскизы и акварели в альбоме. «Это она, это она!» — подумала Эляна, и ей стало страшно интересно, словно она вдруг отгадала нерешенную загадку. Она хотела что-то сказать Ирене, но сдержалась, снова взглянула на столик, на Юргиса — его лицо было очень серьезно, даже мрачно, а девушка с пепельными волосами, похожая на Жанну с фотографии, улыбалась ему широким ртом, и в ее глазах светилось восхищение. Потом она засмеялась, наклонилась к Юргису и о чем-то быстро, горячо заговорила.
33
Еще в ночь памятной перестрелки Доленга понял, что самое время удирать подальше, за Неман, в Дирвяляй, где он тоже когда-то работал управляющим у директора одного каунасского банка, Лёнгинаса Клиги. Конечно, было бы странно, если бы директор там сидел в такое время. Наверное, убежал, притаился вроде Карейвы, забился в щель, его и с фонарем не сыщешь. Не было сомнения, что и в Дирвяляй батраки успели создать свой комитет, а может, власть прислала комиссара и все только и ждут, когда можно будет землю делить. Значит, и там обстановка неблагоприятная. Это было совершенно ясно, но Дирвяляйское поместье манило Доленгу, как манит в бурю старого моряка знакомая тихая гавань. И вот Доленга шел ночью напрямик, через поля, по межам, мечтая об этой спокойной гавани и ругая сообщников, которые испугались первых трудностей и спрятались по домам. Зачем сидеть дома? Все равно их переловит по одному этот черт Виткус! Не хотел бы он попасть в его лапы или в когти старого знакомого, скардупяйского Стримаса. Все они — настоящие большевики, без ненависти думать не могут о приличных людях, таких, как Клига, Карейва, наконец, как он, Доленга… «Стримаса еще можно понять — он по нужде стал батраком, он ненавидит богатых, которые отняли у него землю, — но что нужно этому собачьему доктору? Чего носится со своими выборами, с политикой да еще револьвером размахивает? Ну, дудки, не у него одного есть револьвер! Настанет еще время — сведем счеты!» В этом не сомневался ни один из тех, кто собирался тогда у Ядвиги Струмбрене.