Наконец Доленга перелез через мокрый забор и очутился в знакомом саду Дирвяляйского поместья. Вот дорожка, которую под его присмотром батраки разбили, когда еще он здесь работал. Вот расщепленный грозой тополь — он помнил тот летний день, когда в тополь ударила молния. Среди деревьев показался белый маленький домик. Когда-то старый хозяин, живший в поместье до Лёнгинаса Клиги, устроил здесь кладовую, держал лопаты, грабли, лейки, садовые ножницы, вазоны для цветов. Клига сложил печку, пристроил кухоньку, вставил окна и поселил здесь свою родственницу Аполлонию, которая служила в поместье кухаркой.
К белому домику Доленга приближался с предосторожностями, прислушиваясь к каждому шороху. Честно говоря, Аполлония, если только она есть, не должна на него сердиться: он же тогда далеко уехал, переселился на другую сторону Немана, и лишь потому их дружба прервалась. Он обещал вернуться, и вот он возвращается — правда, при несколько странных обстоятельствах.
Он стоял у окошка домика, где была комнатка Аполлонии, и постучал по-старому — три коротких удара, — как он делал когда-то поздними вечерами. Никто не ответил. Он видел, что на окне висит вязаная занавеска и стоят горшки с комнатными цветами. Наверное, все те же флоксы. Он обошел домик кругом, прислушался к тишине сада, взглянул на проясняющееся небо, светлеющее в переплете деревьев, и вернулся к окну. Снова постучал по стеклу суставами пальцев, и на этот раз внутри что-то зашевелилось. В окне он увидел неясную белую тень. Открылась форточка, он услышал сонный голос:
— Кто там?
— Это я, Аполлония! Я, Адомас!
— Какой Адомас? Носит тут дьявол среди ночи!
— Не узнаешь, Аполлония? Я, твой Адомелис, к тебе вернулся… Помнишь, обещал ведь…
Голос за окном смолк. Наверное, Аполлония думала.
— Адомас? — спросила она, наверное все еще не веря своим ушам. — Адомас? Откуда ж ты?
— У меня беда, Аполлония. Беда к тебе пригнала. Открой дверь — расскажу.
Аполлония снова долго думала.
— Подожди, свечку зажгу, — наконец сказала она.
— Не надо, не зажигай, — зашептал Доленга. — Я — тайно. Меня никто не должен видеть.
— Ну, хорошо, иди к двери, — сказала Аполлония.
Адомас хотел было обнять Аполлонию на пороге домика, но не разобрался в темноте и наступил ей на шлепанец.
— О, Иисус Мария… — застонала Аполлония. — На мозоль…
— Не сердись, Аполлония, — сказал Доленга, целуя ее жирную, тяжелую руку. От Аполлонии пахло хорошим, ароматным мылом и теплой периной.
— Завесь окно, — зашептал он. — А потом зажги свечу.
Аполлония поставила на столик свечу, заперла на крючок дверь и, удивленно тараща сонные совиные глаза, села на краешке кровати против мокрого и грязного гостя, усевшегося на венский стул. Она была в папильотках, в полосатом халате, столь знакомом Доленге.
— Ну, Аполлония? — сказал наконец Доленга, беспокоясь, почему она ничего не говорит. — Не ждала меня, что ли?
— И ждала, и не ждала, — сказала она, увиливая от прямого ответа.
— А я, как видишь, вот и вернулся.
— Вижу, — ответила она одним словом.
— Ты не подумай, Аполлония, что я о тебе забыл, — сказал Доленга, почему-то роясь в карманах. — Ты у меня все в глазах стояла. Далеко жил, за Неманом, а бывало, кого только с той стороны встречу, так и спрашиваю, что слышно в Дирвяляй, и все о тебе думаю…
Он смотрел на Аполлонию. Нет, она еще не стара, ей, наверное, около сорока, но Доленга не ошибся, с того времени, как он ее не видел, она, уже и тогда кругленькая, теперь стала толстухой, и свеча освещала ее красное, жирное лицо с тройным подбородком, ее совиные синие глаза под светлыми, невидимыми бровями, громадную грудь и толстые, тяжелые руки. Одной рукой она подперла голову, и пальцы ее походили на жирные колбаски. Нет, нельзя сказать, что Аполлония особенно привлекательна. Нет, нет, ничего такого, что было у Ядвиги Струмбрене, в ней нет. Когда-то, пожалуй, и можно было с Аполлонией, пока Доленга не видел никого получше, но теперь… И все-таки, хотя и очень странно, его судьба, его будущее, может быть даже жизнь, теперь в руках этой женщины.