Через Аполлонию Доленга старался собрать необходимые сведения. Но все они были невеселые. Он узнал, что после той ночи арестовали Ядвигу Струмбрене. Веселее стало, когда Аполлония ему сообщила, что его помощник по Скардупяй Зупкус удрал из бани, в которой его заперли, и все говорили, что его выпустил Деренчюс-кузнец, плохо ладивший с большевиками. На допросе Деренчюс, говорят, ни в чем не признался, и его отпустили, но все-таки Зупкус на свободе, и это уже доброе предзнаменование. Правда, у этого растяпы ум как у курицы, Доленга никогда его особенно не ценил, но все-таки лучше, что он убежал. Доленга узнал, что сразу после выборов посадили владельца магазина и этого красномордого толстяка. Можно было ожидать, что они выдадут и Казакявичюса, но оказалось, что тот еще ходил на свободе, — как видно, арестованные держали язык за зубами. Не зря Казакявичюс сразу, очутившись у Ядвиги Струмбрене, взял руководство в свои руки и заявил, что каждый, кто выдаст любую тайну — фамилию участника, или то, о чем говорили, или вообще что-нибудь, того ждет смерть. Он упомянул и Гитлера, который ввел в Германии хорошую дисциплину. Эти слова, как видно, были не лишними.
Никто не знал, где Йовайша, но даже Аполлония была уверена, что он где-нибудь здесь, неподалеку. Она получила от Доленги задание — обязательно узнать об Йовайше побольше и, если только будет возможно, его одного проинформировать, что Доленга жив и готов бороться за родину и очень хочет увидеться с Йовайшей, но никоим образом никому не говорить, где он, Доленга, прячется. И Доленга обрадовался и испугался, когда Аполлония ему сообщила, что Йовайша в субботу поздним вечером будет его ждать в Лепалотай, у Раугалиса. Она подала Доленге записку, написанную карандашом малограмотным почерком на листке от школьной тетради. Там говорилось, что надо верить словам подательницы записки. Записка была подписана: «Ванагас». Это была кличка, которую получил Зупкус еще в сметоновской охранке. Доленга обрадовался: значит, Зупкус о нем не забыл! О свидании он сообщал очень хитро: не упоминал в записке фамилии, местности, дат — все это Аполлония сообщила на словах.
— Ты его видела? — обрадованно спрыгнул с кушетки Доленга.
— Видела, — ответила Аполлония.
— Где?
— Запрещено говорить.
— Даже мне?
— Даже тебе запретили. Если кому скажу, сказали — пристрелят. Понимаешь? Божье наказание мне с вами!
— Доброе дело делаешь, Аполлония. Родину спасаешь. Мы за родину боремся.
— Чтоб только беды на свою и мою голову не накликали, — ответила Аполлония, с подозрением всматриваясь в Адомаса.
— Спасибо тебе, Аполлония! Век не забуду… Ей-богу, — и Адомас, потянув Аполлонию за руку, усадил ее рядом на кушетку. Она надоела Доленге до черта, охотно бы он ее послал куда-нибудь. Но он погладил ее волосы и сказал: — А когда снова будет наша власть, когда мы большевиков отсюда выгоним, тут мы и поженимся, Аполлония… и уедем отсюда… Откроем магазин или столовую… Вот увидишь…
Аполлония ничего не ответила. Уже не в первый раз Доленга говорил с ней об этом, еще тогда, когда она была помоложе, а он жил в Дирвяляйском поместье. Хоть ей и трудно было поверить его словам, но она словно ожила, даже щеки у нее порозовели, и, посмотрев на Доленгу, она сказала:
— А тебе, Адомелис, лучше бы у меня сидеть и не вмешиваться… Так мне неспокойно, иную ночь все ворочаюсь, никак не засну… Бог знает, что еще будет…
— Нет, нет, Аполлония, без этого я не могу жить.
…Лепалотай находились за Неманом. Доленга хорошо знал усадьбу Раугалисов. Уже почти в сумерках он переправился с каким-то пареньком на ту сторону на лодке. Наверное, Доленга выглядел опрятно, — Аполлония вычистила и отутюжила его одежду, утром он побрился, — и парень, внимательно рассмотрев его в вечерних сумерках, сказал: