— А это правда? — спросил кто-то, и, повернув голову, Доленга заметил, что это младший сын Раугалиса.
— Когда говорю я, — явно нервничая, сказал Йовайша, — прошу меня не перебивать. Могу вам сказать, что большевики готовят Литве погибель. Вот что важно. Все пригодится для борьбы с ними, во что только поверят наши люди. Вы должны учиться пропаганде у доктора Геббельса. Вам ясно? Все средства хороши, если только они приносят пользу.
«Хорошо говорит, дьявол, — подумал Доленга. — И все правда. Нечего с ними цацкаться…»
— Сталкиваясь с людьми, мы должны объяснять, — говорил дальше Йовайша, — что большевики недолго будут буйствовать в нашей стране, что война неизбежна. Кого только можем, будем привлекать на свою сторону. А всяких местных коммунистиков и еврейчиков надо брать на заметку. Когда придет решающий час, они ответят за свои преступления. Как ответят? Очень просто. Лучший ответ им будет тот, который в Германии уже дал Гитлер: пуля в лоб — и в яму. Пусть они не думают, что мы с ними будем церемониться.
С последними словами Йовайши Доленга чуть не подпрыгнул от радости. Ведь Йовайша угадал его мысли! О, как будет приятно вывести на базарную площадь и поставить к стенке сукиного сына Виткуса, из-за которого ему теперь приходится прятаться! Неужели Виткус его пощадит, если где-нибудь встретит? Как собаку убьет. Но и его самого еще ждет собачья смерть. Или с каким наслаждением он сам, собственными руками, ликвидировал бы такого негодяя, как Стримас! И евреев, да, этих мерзавцев (хотя Доленга не мог вспомнить, что они ему плохого сделали), и их надо приструнить. Да, Йовайша — голова! Сразу видно, у кого ум и кулак!
Доленга видел, как при последних словах Йовайши загорелись глаза бывших полицейских, как беспокойно заерзал на месте Казакявичюс. Рядом с Доленгой странно захихикал Зупкус, — было неясно, обрадовали или напугали его слова Йовайши.
Йовайша кончил говорить. Вытащив из кармана платок, он тонкими, длинными пальцами утирал вспотевший лоб и руки. Красноватый свет керосиновой лампы падал на него, и Доленге померещилось, что у Йовайши руки в крови. Стало немного жутко. Когда Йовайша спросил: «Может, будут вопросы?» — некоторое время все молчали. Потом поднялся младший сын Раугалиса, насколько помнит Доленга, его звали Зенас.
— Вы говорили, — смело сказал он, — что вся наша надежда на Гитлера. Но мы знаем, что он захватил нашу Клайпеду. Даст ли он Литве свободу? Это один вопрос. И второй. С коммунистами идет большая часть населения Литвы. Придется их всех расстрелять?
Вопросы прозвучали смело и нагло. Все ждали ответа Йовайши. А Йовайша сидел в конце стола и смотрел на парня тем же мрачным, усталым взглядом, и трудно было понять, что он думает. Больше вопросов не было, и Йовайша снова встал, начал объяснять глуховатым, усталым голосом. Он объяснял долго, твердя все то же: Гитлер, конечно, разгромит большевиков, а уже дело самих литовцев позаботиться о своей судьбе; если литовцы помогут Гитлеру создавать новую Европу, то и он, мол, не сможет не признать за ними права и т. д. и т. п. В объяснениях Йовайши все почувствовали что-то запутанное, но никому даже и не хотелось, может быть кроме этого единственного парня, узнать о планах Гитлера в отношении Литвы. На второй вопрос Йовайша ответил, что он сомневается, так ли уж много людей в Литве верит большевикам. Ему кажется, что большевики своими красивыми обещаниями, конечно, многих соблазнили. А насчет счетов — конечно, придется свести счеты с самыми горячими сторонниками большевиков, «а другие испугаются и сами падут перед нами на колени и попросят прощения», — сказал Йовайша. Йовайша еще добавил, что мысли, которые высказал этот юноша, показывают, что большевистские идеи отравляют даже лучшую часть патриотической молодежи. Если он узнает, что такие настроения проникают глубже в среду борцов против большевизма, то он подумает, какие меры нужны, чтобы их подавить.
Сверкнув холодными глазами, Йовайша снова сел.