Землемеры рассматривали разложенный на столе план поместья.
— Значит, поместье принадлежало тому Карейве, что в Каунасе держал представительство автомобилей? — спросил один из них, тощий, седой, длинноносый.
— Вот-вот, этому, — одновременно ответили Билбокас и Белюнас.
— А его самого тут нет? — спросил тот же землемер.
Собравшиеся засмеялись.
— Ищи ветра в поле… — сказал Драугялис.
А Гайлутис высоким, бабьим голосом добавил:
— А кто его знает, может, он у этого своего Гитлера, как люди говорят. Да ну его, обойдемся…
— Что же, будем без него мерить? — спросил другой землемер, помоложе.
И старший согласился:
— Как будто бы…
Все вышли во двор.
Винцас Белюнас и Микас Трячёкас страшно обрадовались, когда младший землемер предложил им все время быть неподалеку, и они шествовали по двору, таща на себе инструменты. Следом за ними, разговаривая, шли члены комиссии и землемеры, а дальше толпой валили взволнованные крестьяне — мужчины, женщины, дети.
За поместьем, на пригорке, землемеры установили теодолит и принялись за работу.
— Бабы, мужики! — закричал Гайлутис, подбрасывая фуражку кверху. — Скоро отрежем первый кусок пирога! Валио! Валио!
Его клич подхватили другие.
— Но-о-о, Сивка, — понукал старик Трячёкас, с трудом поспевая за плугом, который легко тащила по поверхности земли кобыла. — Но-о-о, видишь, что тут делается!
Сивка кивнула головой, как будто соглашаясь. Она радостно взмахнула хвостом, отгоняя слепней, и протяжно, звонко заржала.
— Стойте, стойте! — бежали от поместья девушки. — Лошадь цветами украсим!
Трячёкас придержал кобылу.
— Что правда, то правда, девки, — сказал он. — Такой день… Без этого не обойтись. Вот за уздечку засунь, только смотри, чтоб Сивка георгин не слопала… И вот сюда, за упряжь…
— Это правильно, — сказал и старик Билбокас, вслед за всеми приковылявший на поле. — А то праздник сегодня уж очень большой.
— Ребята-бесенята, — вдруг закричал Белюнас, — а где же колышки? Забыли, что ли?
Ребятишки помчались обратно в поместье и вскоре притащили полные охапки беленьких, новых колышков.
По указаниям землемеров, работники поместья забивали колышки ровной линией через целину, затканную ковром маленьких белых колокольчиков. Над ними жужжали пчелы. Дальше темной зеленью выделялось большое поле озимых. Высоко в голубом небе, посветлевшем после ночного дождя, приветливо звенели запоздалые жаворонки.
— Меняется свет, — рассуждал старик Билбокас, опираясь на суковатую яблоневую палку и мигая против, солнца светло-синими глазами из-под седых бровей. — Помню, еще при пане Скотницком — я тогда малышом был — люди говорили, что все перевернется… А моего отца пан еще сек… При лошадях отец работал, вечная ему память, царство небесное, с рысаком не справился — тот барича на землю сбросил, так и шмякнулся барич.
— А сколько тебе лет, отец? — закричал старику в ухо высокий землемер.
Старик, не моргнув глазом, ответил:
— Девяносто шестой вот стукнет, сынок.
— И не надоело жить, дед?
— Теперь-то что, живи на здоровье, как говорят, когда землица своя будет. Я вот весь век о своей землице думал… Другие получили, а моему отцу, вечная ему память, не дали, говорят: «При лошадях, а не у земли работал, не дадим…» Так и были мы вечными батраками. А теперь — живи себе на здоровье… Власть теперь наша, сынок, вот что.
Стримас улыбнулся: «Хорошо, — подумал он, — очень хорошо, если даже такой старик понимает, что власть теперь не барам, а нам, простым людям, принадлежит».
Билбокене спросила старика:
— Может, устал, дед? Домой отведу, отдохнешь…
— Что тебе в голову взбрело, сноха? — ответил он. — Они землю делят, а я в такой день дома буду сидеть? Мне сегодня тут — как на престольном празднике. Сердце радуется, а ты говоришь — домой, доченька…
— Ого, — сказала одна из крестьянок, — он еще нас всех переживет! Это не мы, теперешние люди. Сила другая… Мафусаил…
Через целину уже побежали белые колышки. Стримас смотрел на людей и видел, как серьезно они следят за всем, что происходит. Правда, здесь собралось много лишних, они могли бы заниматься и другим делом, но Стримас не решался что-либо им сказать — очень уж важное событие в их жизни.