— Ищите, — сказал Гедрюс непрошеным гостям.
И они принялись за дело…
Агенты перевернули вверх ногами весь дом. Они перетрясли кровати, сорвали со стен обои, рылись за печкой, шарили руками за картинами, отодрали несколько половиц, переворошили комод, буфет, вытаскивали и швыряли вещи, простукивали стол, стулья. Потом, взяв фонарики, спустились в погреб, рылись в тряпье на чердаке, в кладовке проволокой тыкали землю. Казалось, их страшно интересует все это — они возились час, другой, третий. Не обнаружив ничего подозрительного, злые как псы, сели писать протокол, ругая коммунистов и свою службу.
— А ты не подумай чего, — сказал высокий Гедрюсу. — Ты не подумай, что если мы ничего не нашли, то ты уже и чист. Мы вас всех, как крыс, переловим… Одевайся, пойдем…
Рабочий знал, что спорить с этими людьми нет ни малейшего смысла, противоречить или что-либо доказывать — напрасный труд. Он стоял посередине комнаты, худой, бледный, седой, и смотрел на них презрительно, с издевкой.
Увидев полный ненависти взгляд Казиса, высокий вскочил с места:
— Чего вылупил зенки? Ну, пошли, ребята!
Гедрюс шагнул к жене, обнял, погладил рукой по плечу и сказал:
— Ничего, ничего, мать! Держись! Скоро увидимся.
Потом он взглянул на Бируте — она стояла у стола с полными слез глазами — и услышал:
— Папа, я… я…
Ее голос сорвался, и Казне Гедрюс так и не понял, что она хотела ему сказать.
4
В субботу, сразу после обеда, Пятрас Карейва поехал к отцу. «Старики уходят из наших рядов», — подумал он с болью и почувствовал, как все-таки живучи родственные узы. Да, он любил отца, как полагается сыну, хоть нередко думал, что тот не всегда справедливо к нему относится. В последние годы Пятрасу особенно часто казалось, что отцу не нравятся его взгляды, его брак, весь стиль его жизни. Где-то глубоко в сердце у Пятраса таилась мысль, что отец считает его эгоистом и черствым с братьями. А в сущности, дело только в том, что он просто не такой, как Каролис или Юргис, и ничего тут не поделаешь. Переступив порог родного дома, Пятрас вспомнил о Каролисе и поморщился. «Вот и получил, что хотел! — со злобой подумал он о младшем брате. — Редкий экземпляр наглости и упрямства… Я лично никогда не мирился с его глупостями и все ему говорил прямо в глаза… Отец тоже должен понять — арест Каролиса ускорил и его уход из университета. А может быть, и болезнь…»
В прихожую вышла Эляна. Пятрас поцеловал ее в щеку.
— Как отец?
Эляна приложила палец к губам и зашептала:
— Кажется, спит…
Эляну, младшую в семье, Пятрас любил, хотя и считал немного сентиментальной и наивной. Она любит всех братьев поровну и никак не может понять, почему Пятрас никогда не будет жить под одной крышей с Каролисом. Он не будет жить вместе даже с Юргисом, с этим чудаком, лодырем, не способным ни к какой практической деятельности. «Допустим, я — дубина, как меня назвал когда-то в споре Юргис, допустим, я сухой и неинтересный человек, — но я ведь такой и другим не стану. А они кто? В сущности, кто они такие? Почему правы они, а не я? Жизнь жестока. Вот почему я здесь почти чужой… Да, если бы не отец и Эляна, ноги моей не было бы в этом доме… С ними меня ничто не связывает… А воспоминания — имеют ли они вообще ценность?»
Но, как и каждый раз, когда Пятрас входил в этот дом, в котором столько было и прожито и пережито, на него невольно нахлынули воспоминания. На душе у него потеплело, когда он увидел Эляну, мебель в прихожей, вешалку. Казалось, рассеялись все тяжелые мысли, которые угнетали его минуту назад, и он снова был бодрый, прилежный ученик, который любит опрятную одежду, аккуратно уложенные на столе тетради, копилку, всегда закрытый на ключ шкафчик с книгами. Таким он был — все делал точно, аккуратно, методично. Вспомнив это, Пятрас печально улыбнулся. Как быстро все прошло! И даже улыбаться, по правде говоря, нечему…
Когда Пятрас с Эляной вошли в спальню, отец дремал. С прошлого посещения Пятраса, за неделю, его лицо еще более осунулось, даже как будто позеленело. На лбу и вокруг рта еще глубже легли морщины, но запавшие глаза, когда он их открыл и посмотрел на сына, по-прежнему глядели живо и осмысленно.
Но Пятрасу казалось, что отец смотрит на него из другого мира, не из того, куда скоро уйдет, а из своего, живого, земного мира, который столь чужд его сыну. Когда Пятрас подошел к кровати, лицо отца как будто просветлело. Может быть, он и обрадовался, увидев сына, но ненадолго. Потом его взгляд угас. Когда Пятрас сел и заметил, что отец сегодня хорошо выглядит, старый Карейва слабо шевельнул рукой, лежащей на одеяле, и, словно не желая продолжать разговор на эту тему, сказал: