— Белка на дереве, а он уже горшок на огонь ставит, — сказала Белюнене. — Не слушайте его, доктор, — обратилась она к врачу Виткусу, — он всегда такой, голова у него только на выдумки и годится. Что ни взбредет…
— Любил и я пчел, вот когда еще молод был, — сказал старик Билбокас, прислушавшись к разговору. — Только в мое время они в дуплах водились. Бывало, пойдешь в лес — так и жужжат пчелки в верхушках деревьев… А липовые леса тогда до самого Немана тянулись. Пан запрещал мед выбирать, вот этот Скотницкий, что людей сек, — его был лес… А мы все равно мед собирали, ничего не смотрели. Пан приказал, и лесник Герулевич стал в нас стрелять. Моему дружку Мотеюкасу хлоп в ногу — и прострелил кость. Вот как было, дети. А при Сметоне…
— Любопытно, любопытно! — сказал младший землемер. — Записать бы эти рассказы да напечатать в Каунасе, в газетах.
— Ох, много знает наш старик, любо послушать, когда рассказывает, — сказала Билбокене. — Всякие истории знает… Расскажи, старик, как вы из Змеиного дола чертей выгоняли…
Стримас смотрел, как идет работа, одним ухом прислушивался к рассказам старого Билбокаса и улыбался. Не раз он уже слышал его рассказы и все-таки мог еще слушать и слушать. Никогда нельзя было отличить, где правда, где выдумка, — так ловко рассказывал обо всем старик.
Землемеры перенесли свой теодолит на новое место. Трячёкас прокладывал уже неизвестно которую борозду — теперь он пахал через пшеничное поле. С этого поля батраки уже убрали хлеб и свезли на гумно, решив после молотьбы разделить зерно и солому по числу работников.
День был теплый и спокойный. Выстроившись на межах, деревья бросали короткую тень, показывая полдень.
— Эх, мне провести борозду, что ли! — сказал Стримас, принимая из рук Трячёкаса рукоятки плуга.
И, нагнувшись вперед всем своим крупным телом, он шагнул за плугом, чувствуя, как земля сама отдается его любящим рукам.
С холмов уже убрали хлеб, только огороды рядом с поместьями зеленели темными заплатами. По большаку прогремела бричка, и было неясно, проехала она мимо или там, за пригорком, повернула в аллею, ведущую в Скардупяй. С холма виднелась башня шиленайского костела. Спокойствие окутывало осенние поля. У Змеиного дола крупными гроздьями алели рябины, и кое-где над ржищем сверкали предвестники бабьего лета — серебряные нити паутины.
Стримас прокладывал борозды и думал, что сегодня вечером обязательно надо будет пригласить в помещичий дом батраков… нет, не батраков, а крестьян — с сегодняшнего дня они ведь настоящие трудовые крестьяне — и поговорить с ними, как жить дальше.
И в тот миг он увидел дочь. Марите в последнее время сильно вытянулась — за хлопотами отец этого даже не заметил, — теперь она бежала к нему, длинноногая, в красной кофте и коротковатой зеленой юбке. На бегу колотились о ее грудь тугие черные косы. Марите остановилась поодаль и, приложив ладони ко рту, закричала:
— Отец! Домой иди! Гости приехали!
— Какие гости? Чего им нужно? — крикнул в ответ Стримас.
— Тебя… Говорят, дело есть.
Стримас передал плуг Трячёкасу и отправился в поместье.
Во дворе, неподалеку от батрацкой, стояла легкая бричка, запряженная бойкой лошадкой, но вокруг никого не было видно.
— Где же гости? — спросил Стримас у дочери.
— Наверное, в дом зашли, — ответила дочь. — Втроем приехали.
— А кто они такие?
— Сам увидишь.
Стримас открыл дверь и сразу, как будто его по голове ударили, остановился у порога. Он увидел Раугалиса. С ним приехали оба сына. Раугалис сидел на скамье, положив на стол шляпу, широко расставив ноги, и покуривал маленькую прямую трубку. Старший сын сидел рядом, а младший, красивый, смуглый, лет двадцати парнишка, стоял и смотрел в окно. Когда Стримас открыл дверь, Раугалис поднял голову и уставился на него маленькими черными глазками.
— Я узнал, — сказал Раугалис так тихо, что даже странно стало Стримасу, который прекрасно помнил сильный, зычный голос этого человека, — я узнал, Стримас, что ты теперь председатель земельной комиссии. А врач Виткус, как мне сказали, в волостной комиссии. Это верно?
— Верно, — ответил Стримас и почувствовал, как задрожали его руки. Подумать только — он пришел к нему, этот человек, который столько лет топил его, расставлял ему сети, давал взаймы и сдирал бешеные проценты, который мучил его, пока в конце концов не отнял землю и дом!
— Вот что, дети, — сказал Раугалис, — идите погуляйте. У нас с соседом серьезный разговор.
Сыновья Раугалиса вышли из избы.