Стараясь скрыть свое волнение, Стримас сел на скамью. Сапоги Раугалиса были в пыли, костюм потертый, но добротный, еще ни разу не заплатанный, и Стримас, посмотрев на свои домотканые штаны, подумал, что напрасно не надел лучший, купленный в Москве костюм. Он вспомнил все обиды, нанесенные ему Раугалисом, и снова проснулась ненависть, годами разъедавшая сердце, как глубокая, гниющая рана.
— Я с сыновьями приехал, — тихо сказал Раугалис, — чтобы ты, сосед, сразу видел, какое дело. Видишь, парни на загляденье. Адольфас вернулся из армии, в этом году женю. Вот и хочу ему отрезать от своей земли двадцать гектаров. Понимаешь?
— Ну что ж, режь, если хочешь, — мрачно сказал Стримас.
Раугалис помолчал.
— Резать-то я бы отрезал, — наконец сказал он, — была бы моя воля. Но знаешь, сосед, времечко изменилось. Теперь ты все можешь, а я — нет.
— Небось думал, что всегда будешь делать, как тебе заблагорассудится? — процедил Стримас.
Раугалис продолжал:
— Не думал, что настанет время, когда придется у тебя просить… милости. Знаю, что я тебе не товарищ.
— Правильно говоришь, Раугалис, — сказал Стримас. — Товарищем ты мне никогда не был.
— И все-таки, как видишь, я к тебе приехал. Хочу, чтобы установленную властью норму — тридцать гектаров — оставили мне, а остальную землю — по двадцать гектаров разделили между Адольфасом и Зенасом. Понимаешь?
— Понимать-то я понимаю, — ответил Стримас. — Тебе, выходит, обмануть власть рабочих и крестьян захотелось? С первых же дней хочешь ей очки втереть, а?
— Напрасно, сосед, горячишься, — сказал Раугалис, раскуривая потухшую трубку. — Зачем такие слова — «обмануть», «очки втереть»? Дело-то ведь простое. Какой тут обман? Ну, возьмут мою землю другие — чем они будут ее обрабатывать, хотелось бы знать? Ведь и тягло нужно, и инвентарь. А где они семена достанут?
— У тебя не попросят, — как показалось Раугалису, зло и сурово сказал Стримас.
Раугалис затянулся, выпустил из ноздрей дым и продолжил:
— Давай поговорим, Стримас, как люди, как добрые католики. Зачем вам так мельчить хозяйство? Голода, вот чего вы дождетесь! Пока что вы хозяев обираете, потом еще колхозы устроите, насильно всех сгоните к одному котлу за похлебкой. И зачем все это? Литва голода не знала, у всех хлеб был.
— Да, — сказал Стримас, глядя прямо в глаза Раугалису, — ты, Раугалис, никогда голода не видел. А знал ты, как жили в твоей деревне те, у кого земли поменьше? Которые спину гнули на тебя, на Квядараса и на других богатеев? Что́ их дети ели? Снятое молоко да мякину — и то не всякий день. О мясе я уж не говорю — целыми месяцами не видели. В тряпье ходили, от зари до зари работали, чтобы такие, как ты, были сыты. Скажешь, не правда? Скажешь, я вру?
Раугалис поднялся со скамьи.
— Ну, хорошо, что было, то прошло, — сказал он. — Может, и ты кое в чем прав, сосед, хотя я своих работников никогда голодом не морил. Кто у меня работал, тот и ел и одевался. А теперь коротко скажу. Ты, Стримас, нынче все можешь. О тебе в газетах пишут. Будь человеком, помоги. Знаешь что — если хочешь, возьми у меня эти двенадцать гектаров, которые я тогда отобрал у тебя за долги. Даром отдаю. Заплатить не потребую. Только другие оставь. Как брата, прошу, сосед. Пойми — нелегко мне, старику, перед тобой тут… Будь человеком, сосед, — оба же католики, перед богом отвечать придется. От смерти под горшком не спрячешься.
Стримас чуть не рассмеялся.
— О боге вспомнил? — сказал он. — Поздновато, сосед! Вот когда меня из дома выгонял, надо было о боге помнить.
Он видел, как сейчас: Раугалис стоит у его порога, расставив ноги в блестящих сапогах, и, почему-то не решаясь войти в избу, говорит: «Что поделаешь, сосед… Все в руце божьей. А земля и изба теперь мои. И попросил бы тебя, сосед, в три дня отсюда выселиться, потому что избу я продал на снос, за ней из местечка Розенас приедет, а пахать уже мои мужики посланы. Ты не сердись, Стримас, все в руце божьей, без бога и волос не упадет…»
Теперь Раугалис говорил:
— Ну как, не согласен? Все двенадцать гектаров хоть сегодня бери. Я знаю — как ты скажешь, так другие и сделают. Теперь тут все тебя слушаются, а в Шиленай — Виткуса. Я знаю. Если хочешь, могу еще и деньгами сотню-другую добавить.
— Сотню? — не выдержав, закричал Стримас. — А может, тысячу? Может, несколько тысяч? А?
Раугалис попятился к двери и зашипел:
— Нате, подавитесь, подавитесь моим по́том! Только это еще не конец… Еще увидишь!
Потом Стримас услышал, как он звал сыновей, и вскоре за окном по вымощенной части двора прогремела бричка.