Марите вошла в избу.
— Знаешь что, отец, — подняла она к отцу синие доверчивые глаза, — старший Раугалис, Адольфас, мне не очень нравится. А вот Зенас — замечательный парень. Такой шутник — прямо ужас! В воскресенье в ихней деревне будет вечеринка. Зенас меня приглашал. Пустишь, отец? — и, не дождавшись ответа, спросила: — Что с тобой? Может, Раугалис снова что-нибудь плохое сказал?
Стримас ничего не ответил дочке и вышел во двор. Была пора обедать, но с полей еще не возвращались, даже землемеры, городские люди, и те забыли о времени. Марите удивленно передернула плечами, забросила на спину косы, подумала: «Наверное, что-нибудь серьезное…» — и стала собирать на стол.
35
Если ты не хочешь тенью пройти через жизнь, ты должен мучиться и радоваться, любить, думать, действовать, трудиться и создавать», — писал в своей тетради Эдвардас.
«Перед нашим поколением встала великая задача — построение социализма.
Еще недавно, когда мы с Каролисом сидели в тюрьме, эта задача казалась нам обоим простой и легкой, хотя теоретически мы и знали, как она сложна. Казалось, достаточно выйти на свободу, казалось, достаточно свергнуть буржуазный строй — и потом, как говорят в народе, все пойдет как по маслу. Энтузиазма у наших рабочих, крестьян и части интеллигенции хоть отбавляй. Но я очень быстро почувствовал силу старых предрассудков, темноты. Это страшная сила, удивительно живучая. И по-звериному жестокая.
Прошла целая неделя, но я до сих пор не могу оправиться от потрясения.
Меня вызвали в редакцию очень рано, в необычное время. Когда я открыл дверь, только рассветало.
Мне дали машину и приказали как можно быстрее поехать в Шиленай. Редактор сразу не сказал, что там. Но у него так дрожали руки, что я понял — там случилось что-то очень страшное, — и сам спросил:
— Товарищ редактор, что там?
— Сегодня ночью убили врача Виткуса.
Я застыл на месте. Виткуса! Нет, нет, неправда!.. Я вспомнил этого хмурого, но такого душевного человека, вспомнил, как он нас встречал, как мы у него завтракали. Несколько дней назад я его видел в Каунасе. Не может быть! Это какая-то ошибка или недоразумение. Виткуса любили люди. Грабители? Но ведь у врача не было никакого имущества, это все знали…
— Мне только что сообщили. Поезжайте туда, посмотрите, — сказал редактор.
И я поехал.
Уже совсем рассвело. Когда машина поднималась на гору за Вилиямполе, взошло солнце. Мимо летели дома, деревья, телефонные столбы, и я чувствовал, как торопливо, мучительно, беспокойно бьется мое сердце. Курил сигарету за сигаретой. Нет, нет, это, несомненно, недоразумение! Вот приеду — и выяснится, что это ошибка, что редактора ввели в заблуждение…
Когда мы въехали в местечко, показалось, что жизнь здесь идет, как обычно, только на улице, у дома, в котором жил врач, собирались люди. Меня кто-то узнал и без слов пропустил вперед. Открыв калитку, я вошел в садик и по знакомой дорожке, выложенной цементными плитами, пошел к дому. Милиционеру, который стоял у двери, показал удостоверение от газеты, тот внимательно посмотрел на меня, что-то подумал, спросил:
— Товарищ из Каунаса? — и пропустил.
Он еще добавил:
— Комиссия только что ушла в волость…
Комнаты, очевидно, остались нетронутыми. В прихожей, где когда-то нас встретила жена врача, теперь на полу лежала женщина. Вначале я ее не узнал. Она лежала ничком, странно скрючившись, откинув в сторону правую руку, и в лужице крови валялся маленький металлический подсвечник, а рядом с ним — свечной огарок. Лица женщины не было видно, но я понял, что это жена врача. Ее, скорее всего, разбудил ночью стук в дверь, и ей показалось, что кто-то приехал звать врача к больному. Света, наверное, не было (когда мы с Андрюсом жили в Шиленай, свет постоянно гас и после часа ночи вообще не горел). Женщина, наверное, зажгла свечу и пошла открывать дверь, и тут… боже мой, боже мой! Я смотрел на ее труп, и у меня все холодело внутри. Не видно было, куда и чем ее ударили, но ее желтый халатик слева весь был пропитан кровью, лужица крови запеклась на полу.
Я поднял голову и тут же, за открытой дверью, увидел окровавленный топор и труп небольшой, наверное двенадцатилетней, девочки. Девочка лежала навзничь, и под ее темными, растрепанными, а может быть, на ночь распущенными волосами виднелась ужасная рана. Один глаз остекленело смотрел в пространство, а другой был залит кровью. Тут же рядом лежал Леонас Виткус. Я его сразу узнал. Он был полуодет, одна нога в шлепанце — наверное, услышал у двери шум, вскочил с кровати и пытался одеться. Теперь он тоже лежал навзничь, и через прорубленную топором рубашку были видны две большие раны: один раз ударили по правой руке, выше локтя, и почти ее отрубили (Виткус, наверное, пытался защищаться, подумал я), а другой удар попал в плечо, перерубил кость и глубоко вошел в грудь. Лужи крови на полу, обрызганные кровью стены — все это до сих пор стоит у меня перед глазами, и я жалею, что вошел в дом… А иногда мне кажется — я должен был войти, обязательно должен был все увидеть, чтобы это навеки оставило след в моем сердце и никогда, ни днем, ни ночью, не позволяло мне забыть, чего мы, наш народ, наши люди, еще можем ожидать от врагов трудящихся.