Я вышел на воздух, прислонился к косяку, чтобы не потерять сознание. Закурил сигарету — стало немного лучше, хоть все еще кружилась голова. На улице уже собралась целая толпа, и два милиционера тщетно просили людей разойтись. Тут же я увидел Пранаса Стримаса, очень бледного.
— Я прямо из Скардупяй, — сказал он. — Ужас какой, господи!.. Говорят, топором всех…
— Да, топором, — ответил я. — Там все трое лежат…
— У них была в гостях сестричка докторши… Выходит, и ее… — сказал Стримас.
Мы пошли к волостному правлению. На базарной площади встретили мужчин, которые несли к дому врача три гроба. Да, вспомнил я, в магазине всегда был запас гробов… В правлении мы застали комиссию. Она уже кончила свою работу. Обстоятельства выяснились. Убийца был, наверное, один и ночью убил всех троих топором, но ничего не взял.
— Можно строить предположения, что это убийство имеет политическую подоплеку, — коротко и официально объяснил мне председатель комиссии, вопросительно посматривая на нас сквозь толстые стекла очков.
Когда мы со Стримасом вышли из волостного правления, он сказал:
— Предположения строит! Да тут же все как на ладони… Мерзавцы! Видите, товарищ Эдвардас…
— Борьба только начинается, — сказал я. — Помните, перед выборами мы завтракали у врача и говорили…
Я вернулся в Каунас. В вестибюле гостиницы я сразу увидел сидящего спиной ко мне молодого человека в плаще. Он читал газету «Тарибу Летува». Перед ним на столе лежала светлая шляпа. Я подумал, что человек чем-то похож на моего брата. Я взял у портье ключ, хотел как можно быстрее пройти в свою комнату, и вдруг человек повернул голову в мою сторону, наши глаза встретились. Я не ошибся, это действительно был брат!
Я сразу заметил, что брат сегодня как будто трезв, чисто выбрит и кажется даже помолодевшим. Наверное, он хотел со мной поговорить, и мы поднялись по лестнице в мою комнату.
— Я пришел извиниться перед тобой, Эдвардас, — сказал он и вопросительно посмотрел на меня. — Я очень плохо вел себя с тобой, с отцом…
— Забудем это, Йонас, — сказал я. — Будем надеяться, что этого больше не случится… А отца ты видел?
— Я прямо из дому, — ответил брат. — Я снова живу дома.
Эти слова меня очень обрадовали. Значит, помирился с отцом, со всей семьей, подумал я, и, конечно, потому что он… да, конечно, он снова наш Йонас, тот, кого мы все так любили! Стараясь забыть все то, что еще стояло у меня перед глазами, я хлопнул брата по плечу и сказал:
— Я очень рад, Йонас… Очень…
Некоторое время он молчал. На его лице я увидел шрам, которого раньше, внизу, не заметил — наверное, там было темно, — и вспомнил нашу несчастную встречу на Лайсвес-аллее. Забыл ли это Йонас? Он сказал очень просто:
— Ты помнишь, Эдвардас, на заседании Народного Сейма я тебе говорил, что кое-кому даже враги теперь кажутся братьями?
— Помню, — ответил я. — И знаешь что, Йонас… — Я снова подумал о шиленайской трагедии и вдруг захотел рассказать ему все.
Но он не дал мне закончить.
— Вот такой дурак был и я, — сказал он.
— Ты?! — воскликнул я. — Но ведь ты, Йонас…
— Знаешь, мне казалось, вот наша власть, за которую мы боролись, — вот все наконец наше. И теперь можно себе кое-что позволить, понимаешь? — говорил брат. — Когда меня назначили заведующим магазином, меня сразу окружили такие типы… Только теперь мне стало ясно. Один хочет угостить «по дружбе», второй в пивную тянет… Отказаться как-то неудобно. А они только и думают, как бы тебя скомпрометировать.
— Скомпрометировать? — удивился я.
— Конечно, скомпрометировать. Теперь я все прекрасно понимаю, Эдвардас. Одни просто жулики, а другие — враги нашего строя…
— Что ж ты все там, с ними, работаешь?
— Нет, позавчера меня перевели на завод. А перед тем вызывали в партию… Ну и досталось мне там! Здо́рово! Вспомнить стыдно… Но они правильно, я все понял: ведь нельзя так поступать, как я… Я дал честное слово… И я так рад, Эдвардас, что меня перевели на другое место: работа мне известна, кругом хорошие ребята, нет больше этих жуликов…