— Ну, ты уж слишком! — сказал Пятрас. — Есть еще у нас законы, да и тюрьмы, слава богу, еще действуют. А ты особенно не церемонься… Знаешь, мне кажется, ты не умеешь поддерживать авторитет и дисциплину…
— А вы думаете, господин капитан, это возможно? Ведь для них, так сказать, нет ничего святого. Приходит воскресенье — сам хочу, чтобы люди в костел пошли, послушали, что ксендзы говорят. Какие, так сказать, плоды? Женщины — еще туда-сюда, а мужчины все дома околачиваются. Наслушались, мол, хватит. Кто же, в конце концов, для них авторитет, как вы изволили выразиться? Мне или, скажем, вам, может, этот костел и не нужен, но им, темным людям…
— Знаешь что! Ты последи, кто и как… Я должен знать, кого держу под своей крышей и кого кормлю хлебом.
— Это само собой, господин капитан…
— Смотри у меня, — закончил Пятрас и прошел через калитку в сад.
Усевшись под старой грушей, он закурил и засмотрелся вдаль, туда, где за садом сквозь листву деревьев виднелась речка, на которую уже легли длинные, вечерние тени. В конце сада кричала незнакомая птица. Казалось бы, городская духота, спешка, неприятности остались далеко. Но отдыха и покоя не было и здесь. Нет, не было. Вот первый же разговор с управляющим…
Пятрас поднялся и зашагал по садовой тропинке. На старых, раскидистых деревьях виднелись зеленые плоды, из укромных уголков веяло прохладой, такой приятной после дневной жары. Еще не село солнце, какое-то деревенское, уютное, совсем другое, чем в городе. Пятрас собирался позвать Марту и пойти с ней погулять — на холм и дальше на запад, до березовой рощи, от которой через все поле ржи ложились длинные тени, — но махнул рукой и, выбравшись через развалившийся забор на дорожку, один отправился дальше.
Там, под холмом, подальше от поместья, стояла батрацкая. Когда-то, еще при старом помещике, здесь выстроили длинный глинобитный дом, в котором поселили около десятка батрацких семей. Но после земельной реформы, когда бывшему хозяину оставили только восемьдесят гектаров и число батраков уменьшилось, никто уже не ремонтировал дом, и теперь он покосился и угрожал обвалом. Половина его стояла без окон и без дверей, с провалившейся крышей, где росли мать-мачеха и репейник, а окна в другой были заткнуты тряпьем и забиты дощечками — там жило несколько семей. И хоть вид у дома был печальный, все-таки под окнами цвели анютины глазки, поднимались кверху красные пионы, зеленела рута и в изгороди торчали ветки божьего дерева. Когда Пятрас проходил мимо дома, на пороге в вечернем солнце грелась старушка, морщинистая, с гноящимися глазами. Но было в ее лице что-то приятное и доброе, и она смотрела прямо перед собой с непонятным упреком. Пятрасу захотелось отвернуться, но он увидел, что его появления в батрацких, наверное, ждали — к окнам сразу прильнуло несколько детских и женских лиц.
«Сколько людей, — сердито думал он, — а управляющий говорит, что некому работать… Работы на полях уйма, а они все дома сидят… Ну, я ему покажу! — решил Пятрас. — Конечно, когда такой начальник, все делают, что в голову взбредет…»
Дверь избы приотворилась. На порог вышел уже не молодой, плечистый, загорелый человек, без фуражки, в пиджаке неопределенного цвета. Его лицо было серьезно, но в то же время казалось сердитым. Как будто не замечая Пятраса, незнакомец все-таки направился прямо к нему по тропинке, через заросли крапивы и полыни, и остановился, не говоря ни слова. Остановился и Пятрас. Он в упор взглянул на стоявшего перед ним батрака. Да, теперь Пятрас его вспомнил: это и был Пранас Стримас, бунтовщик, смутьян, может быть — большевик, которого он взял в батраки, когда у того отняли землю. Стримас, уже собиравшийся со всей семьей в Бразилию, казалось, был благодарен Пятрасу и переселился из Лепалотай в свободную комнату его батрацкой.
— Хотелось бы знать, чья это у вас свадьба! — вдруг сказал Пятрас, и в голосе его зазвенела несдерживаемая злость. — Солнце еще высоко, а здесь, как вижу, настоящий кабак… И бабы, и мужики…
Пранас Стримас все еще стоял, не двигаясь с места, и Пятрасу показалось, что в глазах его блеснули слезы.
— Свадьба? — мрачно сказал Стримас, как бы выпрямился и стал даже выше. — Если умирает бедняк, то, по-вашему, мы и похоронить его как человека не можем?
— Послушайте, я же не знал… — лицо Пятраса медленно залилось краской. — Откуда я мог знать, что кто-то умер…
— Умер человек, — серьезно и сурово ответил Стримас. — Умер наш товарищ. Было время, когда его еще можно было спасти… Он поранил ногу о ржавое железо, работая здесь, в вашем поместье, господин Карейва. Если бы вовремя врача… Но какая забота о простом человеке, о рабочем, может быть у такой пиявки, как Доленга?