— А какой это был человек, господин доктор! — вздыхал Стримас. — Сам, бывало, голодает, а других не забудет… От себя отнимет, а соседа не забудет, если видит, что тому еще хуже… И умный был, большая умница. Понимал наши батрацкие дела…
Внимательно слушал молодой врач печальную речь Стримаса. Ему казалось, что Стримас говорит не так, как обыкновенные батраки, — чувствовалось, что он обо всем думает, рассуждает, возможно, даже тайно читает кое-что из тех книжек, что иногда приходилось читать и врачу.
— Теперь у вас в поместье хозяином, кажется, Карейва, сын профессора? — спросил врач.
— Редко мы его видим, господин доктор, — ответил Стримас. — Нас Доленга давит, управляющий.
Врач задумался и умолк. Стримас не мог понять: то ли он не хотел поддерживать разговор о человеке, которого не знал и не хотел судить, то ли ему просто неинтересно?
Телега остановилась у батрацкой. Была уже глубокая ночь. Только из двух окошек сочился мутный свет и все еще доносились звуки печального, тоскливого псалма — это пели в запертой комнате над покойником. Врача сразу окружили незнакомые люди, и он услышал в темноте:
— Вот сюда, господин доктор, сюда…
По тропинке, где остро пахло крапивой и полынью, его провели в избу. За ним шла целая толпа людей, и он чувствовал в темноте их горячее дыхание, слышал слова…
— Слава богу… А то мучается баба… Боже упаси… Надо думать, поможет доктор…
Невидимая в темноте женщина, чиркая в сенях спички, отворила скрипучую дверь. Люди остались во дворе. Врач вошел в комнату, которую — наверное, в ожидании врача — немножко прибрали: стол застлан белой скатертью, на ней — керосиновая лампа со стеклом. Равнодушный желтый свет озарял стены, давно выбеленные, с большими пятнами сырости, темный, закопченный потолок и глиняный неровный пол. Врач повернул голову и в углу комнаты увидел деревянную кровать.
От кровати отошла склонявшаяся над роженицей старушка и быстро зашамкала беззубым ртом:
— Доктор, уже, уже начинается… Я к чугунку пойду, воды наберу.
Взяв со стола лампу, врач подошел к кровати, где лежала женщина. Наверное увидев свет лампы, она повернулась к врачу, посмотрела тяжелым, страдальческим взглядом и застонала. На пестром, рваном, грязном одеяле лежали ее руки со вздувшимися, как веревки, жилами. Лицо женщины покраснело от натуги, горело пламенем, губы запеклись. Она отвела от врача темные, с расширенными зрачками глаза и снова уставилась в потолок.
Врач поставил лампу на окно, рядом с кроватью, быстро снял пиджак, закатал рукава.
— Воды, кипяченой воды! — сказал он, повернувшись к очагу, где стояла старушка.
— Сейчас, барин, сейчас… — снова зашамкала старушка и засуетилась у очага.
В широкую миску налили воды. Женщина на кровати застонала, даже заскулила, вначале тихо, сжав губы, потом тишину комнаты прорезал жуткий крик. Врач вынул мыло из своего чемоданчика (он знал, что не всегда найдешь мыло в избе бедняка), тщательно вымыл руки и посмотрел на потное, багровое лицо роженицы, искаженное болью. Больная теперь мотала головой то влево, то вправо, как бы отгоняя от себя ужасные страдания. Врач видел руки, грубыми, костлявыми пальцами вцепившиеся в одеяло, и слышал крик, который так волновал его, — он только начинал привыкать к человеческим страданиям. Осмотрев больную, он четко, как бы приказывая, сказал старушке:
— Лампу держите вот так… вот здесь… еще ниже… Ниже, говорю… А сами отойдите в сторону… Ах, боже мой, как вы держите лампу…
На свет явилась слабая девочка, легкая, как соломинка. Услышав ее первый крик, врач обрадовался. Теперь его руки дрожали уже не от страха, а от нервного напряжения, но и оно постепенно спадало, начиналась большая усталость. Он долго сидел у стола, подперев руками голову, закрыв глаза, и ему почему-то казалось, что за окном идет спокойный, тихий, добрый дождь, который так нужен хлебам. Врач видел умные глаза Пранаса Стримаса, слышал глуховатый, но четкий его голос, и этот человек казался ему спокойным и надежным. Он открыл глаза и сразу понял, что нет ничего — ни Стримаса, ни дождя, есть только роженица, девочка, старушка, есть только жизнь и утро, встающее за окном. Мать спала. Врач смотрел на ее прояснившееся лицо и на младенца, лежащего рядом с ней, на маленькое, сморщенное личико девочки.
«Новый человек, — думал он. — Новая радость и новое горе…»
— Господин доктор, может, чайку? — услышал он голос старушки — она уже смело и живо хлопотала по избе. — Вижу, вы заснули, вот и не хотела беспокоить… А сахар-то уж свой принесу, кусочек в сундуке найдется…