Полковник Далба-Далбайтис рассказывал анекдот, и Антанас Юргайтис, а также и его подруга долго хихикали. Вирпша говорил Марте об европейских столицах, и она серьезно его слушала. Потом он вкрадчиво спросил:
— Где же вы все-таки думаете провести это лето?
— Наверное, в Паланге. Только я там буду одна, и мне будет так скучно… А вы?
— Если не будете иметь ничего против, — сказал ее собеседник, пытаясь прижаться к ней коленом под столом, — я буду недалеко от вас…
— Вы свободный человек, — засмеялась Марта, — я не могу запретить вам быть там, где вам нравится.
И они, чокнувшись, выпили.
Полковник Далба-Далбайтис рассказывал об охоте, его жена мутными от выпитого вина глазами с упреком смотрела на Марту и племянника министра, которые, как ей казалось, слишком уж спелись, — того и гляди, начнется роман. А сын Далбайтене, гимназист, сидя рядом с матерью, украдкой от других гостей ел конфету за конфетой — еще перед обедом он набил ими карманы. Министерша, крупная, костлявая и серьезная, рассказывала Пятрасу Карейве о своих несчастных крошках, которых постоянно мучают скарлатина, корь, коклюш и другие болезни. Кроме своих непосредственных обязанностей, она еще была председательницей одного филантропического общества, заботящегося о сиротах, подкидышах и вообще бедных детях.
— Господин Карейва, если вы когда-нибудь будете проезжать по улице Жемайчю, обязательно загляните в наши детские ясли. Там я поведу вас в изолятор, где мы держим дефективных малышей. Какая это страшная картина, если бы вы знали, сколько нужно самопожертвования! Я не сомневаюсь, господин Карейва, что вид этих несчастных созданий обязательно смягчит ваше сердце…
— Я вас понимаю, мадам, — ответил Карейва. — Будьте добры сказать мне номер текущего счета вашего учреждения.
Пятрас Карейва отметил в своей записной книжке номер, а госпожа министерша была счастлива, завербовав еще одного жертвователя, и подумала, что после обеда надо будет найти случай поговорить с Юргайтисом и полковником.
Обед затянулся. Потяжелевшие гости громко разговаривали и слушали анекдоты осмелевшего полковника Далбы-Далбайтиса (госпожа Далбайтене все время толкала его в бок: в конце концов, рядом сидит малолетний сын). Потом они вышли на террасу и уселись за столиками, куда подали бенедиктин, кофе, мороженое и сладости. Женщины теперь обменивались новостями и сплетнями, а мужчины собирались перекинуться в преферанс. К ним хотела присоединиться и Марта, хотя Вирпша предложил ей пойти к речке. Но тут до террасы донеслось унылое похоронное пение, и все невольно повернулись в ту сторону.
От батрацкой приближалась похоронная процессия. В тишине воскресного полудня раздавался высокий голос ведущего, и нестройное пение звучало то громко и резко, то почти совсем затихало. Пели похоронные песнопения, холодные, пахнущие сырым костелом, восковыми свечами и кладбищем.
— Умер мой батрак, — сказал Пятрас Карейва. — Его и хоронят.
— У, как не люблю похороны и всех этих… — сказала Марта, и в ее глазах мелькнула тень испуга, а губы искривились от отвращения. Вирпша, сидевший рядом с ней, почувствовал, как задрожал ее локоть.
— А мне нравятся похороны, — громко, пьяным голосом сказал полковник Далба-Далбайтис. — Не знаю почему, а с малых лет люблю. Смотрю на покойника и думаю: надо спешить жить — есть, пить и еще раз пить, — а туда всегда успеется. — С этими словами он налил себе бенедиктина.
Марта уже хотела было встать, ей всегда казалось, что похороны предвещают несчастье, но она овладела собой и сидела задумчивая, прикусив губу. Министр с женой и госпожа Далбайтене тоже поднялись, но, увидев, что другие не собираются уходить с террасы, остались на местах.
Дорога на сельское кладбище вела из батрацкой через двор поместья. Четверо высоких, плечистых батраков несли некрашеный гроб, а за ним шла небольшая кучка людей, главным образом женщины и дети. Громче зазвучало пение, в перерывах слышались всхлипывания женщин и плач младенца, которого несла высокая женщина. Перед гробом шел маленький, хилый человечек в рыжем пиджаке и с такими же рыжими усами. Он шел очень медленно, поднимая кверху металлическое распятие. За ним на плечах мужчин качался гроб. За гробом какие-то женщины вели за руки детей Виракаса, дети прятали лица в женских юбках; тяжело шагали друзья покойного, и среди них Пятрас узнал того высокого, сильного человека, которому вчера он давал лошадей для доктора. В толпе Стримас выглядел еще выше, на его суровом лице под шапкой темных волос сверкали большие глаза, очень печальные и немного страшные. «Он, наверное, здесь и есть самый большой авторитет… Внешность настоящего бунтовщика, — снова подумал Пятрас, вспомнив свой вчерашний разговор со Стримасом. — Нет, от такого добра не жди…» Потом успокоился, вспомнив, что ночью вдова благополучно родила и что врачу еще утром посланы деньги. Он сделал что мог. Процессия шла уже мимо террасы, и гости вынуждены были смотреть на гроб, на всю эту толпу. Все смолкли, только сын Далбы-Далбайтиса спросил: