— Жорж, я люблю тебя… Ты забудешь свою маленькую Жанну… Я тебя люблю: ты так не похож на нас, французов. Ты большой и серьезный… Ты мой маленький, хороший медвежонок…
Кажется, это было так давно, Жанна была его подругой, в тот вечер они долго сидели на скамейке у Нотр-Дам, а потом в серебряном тумане шли по набережной Сены, и Юргис думал: «Здесь ходили Роден и Ренуар…» Серебристо-сиреневый отсвет лежал на Сене и на домах вдоль набережной. А потом они опять вернулись в комнату, долго, не зажигая света, стояли в темноте, и когда им все-таки пришлось расстаться, Жанна не плакала, ее глаза были сухими, она только горячими руками лихорадочно ласкала его. Поезд уходил на восток, а Юргис все еще видел ее глаза, расширенные от беспокойства, и не знал, встретятся ли они еще когда-нибудь. И теперь, когда Юргис вспоминал о Франции, она являлась ему в образе маленькой Жанны: ведь Франция сейчас — как эта девушка со светлыми, сухими и полными ужаса глазами.
И вдруг новая весть заставила встрепенуться сердце каждого литовца. Удивительно радостная весть в эти невеселые годы! Вильнюс, узкие переулки и светлые башни которого Юргис видел еще в детстве, снова вернулся к Литве. Вильнюс вернула Литве страна, которую ненавидел Пятрас, которую ругали многие журналисты Каунаса, сидя за столиками в кафе Конрада, о которой с пеной у рта шептались в своих пышных и безвкусных салонах министры и дамы. Он помнит, как отец, потирая от радости руки, ходил по столовой и все повторял:
— Вот где благородное сердце, вот кто нас понял!.. А наша власть думала вернуть Вильнюс за гроши, которые все эти годы собирал Союз освобождения Вильнюса. Хотели вернуть город одними разговорами о том, что Вильнюс — столица Литвы и что мы разгромим поляков. И вот, пожалуйста — Вильнюс наш. Нашлись в мире люди, которые разгадали наше самое заветное желание…
Дома все были взволнованы, не находили себе места. Хотелось куда-то идти, делиться своей радостью с другими. Юргис помнит — Эляна прибежала из университета раскрасневшаяся, с сияющими глазами, в распахнутом легком сером пальто. Он помнит, как она взбежала по лестнице, даже не постучавшись, бросилась в его ателье, закричала:
— Юргис, бежим в город, говорят, будет демонстрация… — и стуча спортивными туфлями, понеслась по лестнице вниз.
Большие синие глаза радостно сияли на ее детском лице. Она поправила волосы в прихожей у зеркала — руки дрожали, волосы не хотели слушаться — и, схватив брата за руку, потащила его на улицу.
Когда они прибежали к Военному музею, садик и улица Донелайтиса были уже полны людей. Поверх голов, на возвышении, на фоне трехцветных знамен, они увидели оратора, известного фашиста, получившего в Германии звание доктора наук, — подвывая, он кричал о великом соседе, показавшем литовской нации благородство своей души.
— Почему он не говорит, что этот великий сосед — Советский Союз? — посмотрела на брата Эляна.
— У него, наверное, свои соображения, — многозначительно подмигнув, ответил шепотом брат. — Ты думаешь, его это радует? Наверное, хочет, чтобы ничто не изменилось…