Юргис закурил погасшую трубку и, прищурив глаз, долго смотрел в окно, потом на свою картину. Кистью он взял с палитры новую краску и осторожно перенес ее на холст.
8
Сидя за партой, Андрюс Варнялис волновался. Он уже наверняка знал, что в письменной по-литовскому опять сделал две ошибки — по рассеянности. Возвращая тетради, учитель, конечно, снова будет смеяться: Варнялис написал лучше всех, но если бы он меньше доверял своим знаниям, а хоть изредка открывал грамматику Ригишкю Йонаса, он не делал бы таких идиотских ошибок. Это любимые слова учителя: «Тогда бы он не делал таких идиотских ошибок».
Когда Варнялиса вызвали на уроке истории, он без запинки охарактеризовал Робеспьера, Дантона и Марата. Он неплохо знал эту эпоху — недавно даже прочитал роман Виктора Гюго «Девяносто третий». Учитель был доволен и громко сказал всему классу: «Хочешь не хочешь, а придется поставить «пять». И Андрюс Варнялис, покраснев от удовольствия, пошел на свое место, а учитель в классном журнале на глазах у всех вывел Варнялису пятерку.
Закончился пятый урок — латынь. Учитель был фанатик своего дела, он все время говорил ученикам, что латынь — самый прекрасный из всех живых и мертвых языков. Варнялис, правду говоря, был его любимцем — он не только сразу понял правила просодии, но научился бегло и хорошо переводить Вергилия и Горация. Сегодня учитель его не вызывал, и Варнялис сидел за партой как пойманный — нервное напряжение этого утра достигло предела.
Наконец прозвенел звонок, Станайтис прочитал молитву, и, как только учитель очутился в коридоре, ученики стремглав побежали из класса. Мальчики понеслись вниз по широкой лестнице, ударяя по спине портфелями, давая подзатыльники друг другу. Но гомон в коридоре быстро смолкал, остались только те, у кого был шестой урок, и гимназисты из накаленного, душного здания вырвались на улицы Каунаса — там тоже были жара и пыль, но все-таки больше свободы и радостей.
Все утро Варнялис мучался: он не мог сказать ни слова ближайшему своему другу Винцасу Юргиле и ждал, пока все выйдут на улицу после уроков, — тогда можно будет основательно обсудить это дело.
— Подожди, Винцас, мне нужно тебе кое-что сказать! — закричал Варнялис в дверях гимназии.
А Юргила уставился на него большими, неподвижными глазами, лениво повернул голову и спросил:
— Кино?
— Нет.
— Футбол?
— Нет, я же не играю.
— И правда, ты ведь враг футбола. А я сегодня часика два погоняю мяч с семиклассниками. И боксу меня научить обещали…
Варнялис всегда удивлялся, что его лучшего друга тянет к футболу, боксу, но он честно старался понять и не осуждал его. Юргила был не только футболистом, он любил хорошую книгу, ходил в театр, неплохо играл на гармони. Этот на первый взгляд ленивый парень с неподвижными, большими глазами, бычьей шеей и стальными мускулами был веселым и хорошим другом. С другой стороны, Юргила уважал Варнялиса, приходил время от времени к нему в Жалякальнис полистать книги, и, что еще важнее, их связывала большая и очень опасная тайна.
Варнялис сообразил, что Юргила нарочно заговорил о кино и футболе — сразу поняв, о чем пойдет речь. По улице Канта они свернули к Неману. Когда кругом уже не было товарищей по классу, Андрюс Варнялис посмотрел прямо в глаза товарищу и сказал вдруг побелевшими губами:
— Ты знаешь, что Сакалас арестован?
— Что ты говоришь? — Юргила остановился как вкопанный.
Он знал этого молодого парня со шрамом — тот «работал в партии», они несколько раз встречались с ним в Панямунском лесу. Это был очень серьезный и очень хороший парень. И что еще важнее — с Варнялисом и с ним, Юргилой, он говорил как с равными, хотя был гораздо старше их и на целую голову выше. В условленном месте он несколько раз оставлял литературу, а после этого Юргила видел его на Лайсвес-аллее, но он прошел, тихо посвистывая, притворяясь, что не только не знает Юргилы, но и видеть его не видел. И как хорошо, что Юргила тогда по рассеянности не заговорил с Сакаласом, — такое поведение недопустимо в конспиративной работе. И теперь Сакалас арестован! В Шанчяй, кажется, тоже были большие аресты. Юргиле стало жаль этого замечательного парня и даже немножко страшновато. Ему показалось, что на улице могут заметить, как взволнованы они с Варнялисом, и он еще больше помрачнел. Варнялису тоже было не по себе. Они осторожно огляделись и спустились к Неману.