— Я хотел предупредить, — сказал Варнялис, — если у тебя осталась литература, приведи в порядок. Сакалас — опытный человек, он, конечно, не скажет ни слова, но надо помнить, что в городе очень много арестов… Охранка прямо-таки взбесилась после того, как у нас в Литве появились советские гарнизоны. Сегодня утром в магазине — знаешь, прямо под нашим двором, когда спускаешься с горы, — говорили, что был обыск у Витартаса, у портного, что живет там у них в мезонине.
Юргила вспомнил, что дома, в хлеву, за балкой лежит целая пачка нового номера газеты. Потом там находились и самые любимые его книги — их тоже приходилось прятать: «Десять дней, которые потрясли мир» Джона Рида и другие. А может, их кто-нибудь уже нашел? Ведь газеты и книги там лежат целых четыре дня. Господи! Он даже не проверил, на месте ли они. Правда, за газетами к нему должны были прислать парня из Панямуне, были установлены пароль, время и место встречи — все как полагается, строго по правилам конспирации. Да, сегодня суббота, он придет в понедельник, и, вспомнив это, Юргила даже вспотел. Поначалу работа в комсомоле казалась Юргиле только занимательной — она была связана с тайнами. Об опасности он так до сих пор и не подумал. И вот неожиданно он понял, что держать язык за зубами недостаточно, что эта работа требует постоянной бдительности.
— Ладно, Андрюс, — серьезно сказал Винцас Юргила. — Я не влипну… — Он хотел добавить: «и из-за меня никто не влипнет», но почему-то сдержался. — А что касается футбола и бокса…
— Ну, ты и загнул, Винцас! Знаешь… Знаешь, я иногда даже завидую, что ты такой сильный, спортсмен. Время беспокойное, тут сила, выносливость очень могут пригодиться…
— Думаешь, война? — серьезно спросил Юргила.
— Мало ли что… Фашизм, брат, не шутит.
Оба мальчика ходили по берегу Немана и говорили серьезные, совсем не детские слова. Андрюсу было жарко в тесном пиджачке. Одноклассники побогаче смеялись над ним: «Зимой начнешь в трусах бегать!», как будто этот пиджачок и штаны с заплатами он носил ради собственного удовольствия.
— Ну, хорошо, — сказал Варнялис, — дело, брат, ясное. Я возвращаюсь обратно, а ты лучше иди вон там, по берегу. Если кто будет спрашивать, интересоваться, скажешь, что торговал у меня кролика. Очень просто. Скажи, тебе хочется получить маленького пушистого кролика?
— Андрюкас, милый… — зашептал Юргила, крепко пожимая руку друга. — А я тебе скворечник принесу. Все равно он без скворцов. Кошек у нас полным-полно, вот они и боятся. Весной ты повесишь его на березе…
Наконец Андрюс Варнялис по узким улицам старых кварталов направился домой, а дом был не близко. Винцас Юргила пошел по берегу — ему нужно было дойти до Нижней Фреды.
Андрюс Варнялис, не оглядываясь по сторонам, не останавливаясь у витрин небольших книжных магазинов, спешил домой. Он жил на Жалякальнисе, над высоким берегом Нерис, в небольшом деревянном домишке, который его отчим снимал у хозяина, построившего неподалеку новый, большой дом и разбившего сад. Их жилище, по правде говоря, очень мало походило на жилой дом, — это было покосившееся, деревянное, старое строение с малюсенькими окнами, сенями и одной комнатой, где стояла и плита. Мать Варнялиса, веснушчатая, кареглазая женщина с бесцветными волосами, часто уходила из дому стирать белье у чиновников Жалякальниса, а дома вечно жаловалась на свое горе.
— Упаси боже от пьяницы мужа, — говорила она. — Он у меня все здоровье высосет, последний цент через глотку пропускает.
Андрюс раза два осмелился сказать матери:
— А ты бы, мама, развелась с ним, что ли.
Но мать испуганно отвечала:
— Побойся бога, сынок! У алтаря венчаны. Потом — что ни говори, мужчина в доме…
И, усевшись на деревянный, на вколоченных в пол ножках стул, мать изъеденной мылом рукой утирала покрасневшие глаза.
Сын жалел мать, носил ей воду, колол дрова, ходил к реке за хворостом. Если матери не было дома, он сам топил плиту, грел оставшийся с утра борщ и, проголодавшись, жадно ел. Мальчик рос, и отчим, увидев, как он ест, ругался:
— Куда только лезет, черт, никак не пойму! Молод, чтоб столько жрать! Дали бы — теленка съел.
Андрюса оскорбляли такие разговоры, ему хотелось вскочить из-за стола, швырнуть ложку, спорить и кричать, но он сдерживал себя и, стиснув зубы, принимался считать до десяти, двадцати, пятидесяти — пока не умолкнет отчим.
Андрюс старался понять отчима. Он знал, что Стяпонас Бричка давно уже прожил лошадь и пролетку, которые его кормили три года назад, когда он женился на матери. Теперь он изредка подрабатывал на каком-то строительстве, получал гроши и пил, наверное с тоски. Он так и говорил: «Пью с тоски, господа… Был бы побогаче, зачем мне пить? Накопил бы денег и купил дом. А теперь хоть сто лет копи — как были нищие, так и останемся».