«Только широкие окна преградят путь туберкулезу», — шел крупный заголовок через всю страницу.
А в хронике были и такие известия:
«На днях в Шанчяй, улица Ивинскиса, № 10, в дровяном складе уксусной эссенцией отравилась служанка Бронислава Вайткявичюте, 17 лет; доставленная в больницу, спустя два часа она умерла. Отравилась из-за несчастной любви».
Андрюс представил себе эту незнакомую девушку, ему почему-то казалось, что она похожа на сестру Винцаса Юргилы. Наверное, такая же высокая, тонкая, с такой же загадочной улыбкой. И Андрюсу было искренне жаль эту девушку, о которой так скупо написали в газете.
Андрюс посмотрел, что идет в театре. Ох, как бы ему хотелось еще раз увидеть «Евгения Онегина»! Говорят, и «Град Китеж» замечательная опера. Винцас рассказывал. В кино: «Похождения Пинкертона», «Голливудская кавалькада», «Минин и Пожарский» — этот фильм он видел.
В глаза ему бросилось большое объявление, почти на полстраницы, набранное жирным шрифтом:
Помещена фотография полуголой артистки.
«Лицо… пикантное. Глаза… сверкающие, темно-карие. Нос… изящный, маленький. Губы… улыбаются, просят поцелуя. Фигура… о да, очень! Рот… приятный, средний формат. Возраст… она говорит — 21, и этому можно верить. Особые приметы: очень боится полиции, умеет быстро исчезать, любит прятаться на холостяцких квартирах, сердце чистое, как у ангела.
Другие данные вы найдете в фильме «Девушка минувшей ночи», который показывают в кино «Дайна».
— Наверное, ничего штука, — сам себе подмигнув, решил Андрюс, сложил газету и сунул в карман. — Ну что ж, теперь самое время отправляться дальше.
Но вставать так не хотелось! Здесь было удивительно хорошо. Парень угнал коней в деревню, женщина в красной юбке теперь колотила сложенное на доске белье, и удары валька эхом отдавались где-то в кустах. Недалеко на ветке дерева уселась маленькая серая птичка с красным зобом; подумав, она перепрыгнула на другую ветку, на третью и взвилась в воздух. С жужжанием пронесся большой жук — наверное, слепень. Переломив травинку, Андрюс посадил на нее божью коровку, и она торопливо поползла вверх.
— Божья коровка, улети на небо! — вспомнил он детскую песенку.
Божья коровка действительно раскрыла крошечные крылышки и улетела. Он засмотрелся на большую дикую пчелу, рыжую, перелетающую с низким гуденьем от одного цветка к другому. Все это было очень интересно, но приходилось вставать. Подняв голову, Андрюс, щуря глаза, взглянул на солнце и сказал про себя:
«Э, брат, не слишком ли долго ты здесь валялся?»
Андрюс спустился к самой воде и теперь шагал по берегу босиком, перебросив через плечо ботинки, — гравий щекотал ноги, камушки больно кололись. Он все время чувствовал, что пакет лежит на своем месте, но все же на всякий случай потрогал его рукой.
Через некоторое время Андрюс увидел высоко над берегом расщепленную молнией сосну. Подойдя ближе, он заметил парня на вид гораздо старше себя, который спокойно сидел под сосной на берегу, закинув в воду удочку. Когда Андрюс подошел к незнакомцу и сказал: «Здравствуй, угорь», тот, до сих пор притворявшийся, что не замечает его, повернул к Андрюсу свое лицо, темноглазое, серьезное, загоревшее на солнце, и, вопросительно посмотрев на Андрюса, улыбнулся и ответил: «Живи на здоровье». Андрюс подал ему руку, и новый знакомый, пожав ее крепко и дружески, сказал:
— Садитесь рядом.
Андрюс сел, они быстро разговорились. Оказалось, что новый знакомый Андрюса уже знает об аресте Сакаласа.
— А на прошлой неделе они взяли моего отца, — спокойно сказал паренек. — Мы хоронили соседа, батрака Виракаса. Отец на кладбище хорошо о нем говорил, так правильно, а потом мы пели революционную песню… ты знаешь: «Восстанут борцы…» Потом они обыскивали всю батрацкую в Скардупяй, но ни черта не нашли.
— Нет дураков, — согласился Андрюс, и на его веснушчатом лице появилась хитрая улыбка. Он подмигнул товарищу.
«Какой хороший парень! — подумал Антанас Стримас. — Сразу видно — свой».
— А как рыба? — спросил Андрюс.
— Что рыба! — засмеялся Антанас Стримас. — Рыбы я от вас хотел получить. Принесли?
— Конечно, — ответил Андрюс и на всякий случай еще раз огляделся вокруг.
На берегу реки росла только эта сломанная сосна, а дальше простиралось ржаное поле, и у дороги в полуденной жаре дремала развесистая липа. С того берега, из усадьбы, доносился какой-то звенящий звук — наверное, точили косу. Кругом ни души.