Потом он вспомнил Берлин. Эсэсовцы били окна в еврейских магазинах. Звенело стекло, кричали женщины. Он видел, как по Фридрихштрассе шла толпа евреев со звездами на спинах — их, толкая прикладами, вели молодые парни. Откровенно говоря, Вирпше понравилось это зрелище. Так им и надо, так им и надо! Конечно, он не знал ни евреев, ни эсэсовцев. Но здесь чувствовалась молодая, хлещущая через край сила, стремительность, было видно, что правительство не шутит, оно делает свои дела смело и радикально. И как вышагивают эти парни! Приятно смотреть! Какая гордость, вера в свои силы! Вот что нужно Литве! Хорошо бы увидеть, как по улицам Каунаса шагают такие отряды, шагают с музыкой, под грохот барабанов — парни без предрассудков и, если угодно, без совести, как молодые волки! Дисциплинированные, послушные и порядок наводят там, где он нужен, где приказано. Когда Стасис, вернувшись в Литву, начал распространять эти мысли среди молодых людей, он понял, что и среди националистически настроенного юношества можно найти немало единомышленников. Только до сих пор некому было организовать это юношество, внедрить в него новые идеи. А разные выжившие из ума старикашки à la его дядя пусть катятся ко всем чертям! «Нам они не нужны».
Стасис Вирпша лег поздно. Ему снились музыка и барабаны, лицо Марты, факельное шествие на темных улицах Каунаса. Под утро он проснулся и вспомнил, что написана только вступительная часть. Он приоткрыл глаза, почему-то почувствовал аромат духов Марты, запах ее белья и снова заснул.
10
Вот уже целый час в комнате Эляны сидела та женщина, с которой она давно хотела познакомиться. На последнем свидании в тюрьме брат снова спрашивал Эляну, заходила ли она к Ирене. И когда надзиратель сказал, что время свидания истекло, он еще раз повернул к сестре свое исхудалое лицо, улыбнулся сквозь проволочную паутину и повторил:
— Обязательно зайди… обязательно…
Эляна несколько раз ходила в самый конец Жалякальниса. Недалеко от аллеи Твиртовес она нашла деревянный домик, где жила в мансарде Ирена Сабайте, но седая, сухощавая хозяйка в пенсне (Эляна подумала: «Наверное, портниха») сказала:
— Вот жаль! А барышня Ирена ну только что, минуту назад, вышла…
Теперь Ирена в ее комнате. Эляна совсем не такой ее представляла. Она думала, во-первых, что Ирена гораздо старше. А ей, наверное, не больше тридцати лет. Она довольно высокая, стройная, черные, блестящие, густые волосы разделяют пробор, они зачесаны ровно на обе стороны, а сзади затянуты в тугой большой узел. Немного выпуклый лоб без единой морщинки, густые черные брови, темные глаза с веселыми искорками, тонкий нос. Губы совсем не накрашены. Смеется таким теплым смехом — видны белые, блестящие зубы. Гостья курила и покашливала. Говорила она очень уверенно, ее глуховатый голос звучал искренне и успокаивающе. На ней были темный костюм, светлая блузка, мужской галстук, туфли на низких каблуках.
— Никак не пойму: летом я часто начинаю кашлять, а в дождь, в слякоть, холод здоровехонька. — сказала она, прикрывая рот платком, и ее голос прозвучал тепло и просто.
«Неужели правда, что она пять лет просидела в тюрьме, на фронте Брунеты ухаживала за ранеными, а у Морелы, говорят, даже стреляла из пулемета?» — думала Эляна, поглядывая на милое лицо новой знакомой, на ее веселые темные глаза.
Начинало смеркаться. Положив окурок в крошечную пепельницу, Ирена взяла в свои крепкие руки ладонь Эляны.
— Вам трудно, Эляна? Я знаю — ваш отец…
Эляна услышала в голосе Ирены искреннее сочувствие и прониклась еще большей симпатией к ней.
— Спасибо, — ответила она. — Теперь ему немножко лучше.
— Я хорошо помню, как умирал мой брат, — сказала Ирена. — После этого я видела много, много смертей. И я поняла: труднее всего, когда близкий человек… Что еще хуже — мой брат сам был медиком, он прекрасно понимал, что спасения нет, он не верил врачам, знал, что они уже не могут ему помочь…
«Зачем говорить об этом?» — подумала Эляна. Они помолчали.
— Но что я! — почувствовав, что Эляна замкнулась, сказала Ирена, как будто останавливая себя. — Знаете, зачем я к вам пришла?
Эляна посмотрела на гостью своими большими, детскими глазами, на ее лице появилась слабая улыбка.
— Меня просил ваш брат. И Эдвардас…
Услышав имя Эдвардаса, Эляна покраснела.
— Я слыхала, что их собираются перевести в концлагерь, в Димитраву… Там теперь мучается много лучших наших людей…
— Какой ужас!.. — воскликнула Эляна, и Ирена почувствовала, как задрожала ее рука.