— Моя девочка, — сказала Ирена, еще крепче сжимая руку Эляны, — ничего тут страшного, — она покачала головой, — это проще простого. Помню, сидели мы в концлагере в Южной Франции — после Испании. Один чех из Злина услышал, как заключенные ругают власти и говорят: «Это проще простого. Неужели вы хотите, чтобы французские реакционеры нас поселили в Ницце или в Монте-Карло, под пальмами, да еще кормили апельсинами? Это противно их социальной природе. А вот если мы здесь передо́хнем, как осенью мухи, — это им будет по вкусу». А все-таки мы не передохли. Недели не прошло, и многие из нас бежали, — улыбнулась она. — Среди них была и я.
— Я много о вас слышала, — сказала Эляна. — Помню, еще когда брат был на воле…
— Да, я их очень хорошо знаю. Это замечательные товарищи, Эляна. Знаете ли вы, что недавно они семь дней провели в карцере? Брат на свидании вам ничего не говорил? Ну конечно, не говорил. Я так и думала.
Эляна вспомнила, что на последнем свидании брат выглядел бледнее обычного. «Ты болен?» — спросила она. «Нет, мы теперь много времени проводим за книгами, — ответил он, — учимся, а науку, как говорит отец, на плечах носить не приходится», — и он немножко делано засмеялся.
— Правда, мне показалось, что брат очень осунулся, — сказала Эляна. — Не могу забыть, как он жалко улыбался. Как будто хотел что-то сказать, но решил, что не стоит.
На глазах у Эляны блеснули слезы. Ирена поднялась с дивана.
— Что вы читаете, Эляна? — спросила она, словно не желая продолжать разговор на эту тему.
Она открыла лежавшую на столе книгу.
— «Города и годы»? Хорошая книга. Я ее читала в Берлине. Здесь прекрасно изображены немцы. Если б вы знали, как они изменились! У меня были там товарищи. А теперь я не могу спокойно думать о Германии… Что́ фашисты с ней сделали! Страшно подумать! Кованые сапоги, тупые лица, хищные глаза… Они идут на Париж, а завтра-послезавтра могут ринуться на Каунас, на Вильнюс…
Эляна часто слышала разговоры о Германии и Гитлере. Она знала, что в Каунасе есть люди, которые смотрят на Гитлера как на своего будущего спасителя. Пятрас откровенно говорит, что одни только немцы могут уберечь Литву от большевизма. А когда слушаешь тех, кто сам видел эти зверства, становится страшно… Юргис ей немножко рассказывал о том, что видел, возвращаюсь из Парижа через Германию домой.
— Вы так думаете, Ирена? Это было бы ужасно…
— Не будем наивными, Эляна. От фашистов всего можно ждать. Аппетиты у них растут с каждым днем. Они сильны и жестоки. У них нет человеческих чувств. Где они, там пепел и кровь. — Она курила, нервно шагая по комнате. — Я видела Испанию. Это было только начало. А вы замечаете, Эляна, что самые наглые из литовских фашистов, поклонники Гитлера и Муссолини, уже организовывают против рабочих грязную реакцию и, если бы могли, уже теперь всю Литву отдали бы Гитлеру? Если бы не Советский Союз, у нас было бы свыше десятка концлагерей, вполне современно оборудованных, по немецкому образцу. Пока в Литве стоят советские гарнизоны, я могу спать спокойно: я не верю, чтобы немцы на что-нибудь решились…
Эляна помолчала, потом ответила:
— Я знаю, Ирена, вы… вы много знаете, много видели. Скажите откровенно — чем все это кончится? Иногда я чувствую страшное беспокойство, и мне не с кем поговорить, выяснить все, узнать… А так хочется знать истину! Я так их ненавижу… Вот читаю газеты, а там все ложь… Ведь в Испании люди умирали, сражались за свою свободу… И вы… В газетах так все перепутано, грязно. Ничего не поймешь… Одни говорят так, другие — иначе… Ведь Советы — самый большой наш друг. Они вернули нам Вильнюс… А послушаешь — ужас что говорят! Советский Союз ругают, и вообще наше правительство, по-моему, совсем склоняется к немцам. А что они могут нам дать, эти немцы? Вы сами говорите: еще больше концлагерей — вот и все!
Ирена подошла к Эляне, по-дружески обняла за плечи, крепко поцеловала ее белокурую головку и сказала:
— Правильно думаете, Эляна. Да, только еще больше концлагерей. Но в Литве есть люди, которые по-настоящему озабочены ее будущим. Они работают на фабриках, на полях, самые сознательные из них — в тюрьмах. Сегодня свободу Литвы могут защищать только те, кому нечего терять — ни поместий, ни фабрик, ни банков. Буржуазия всегда готова продать родину, оставь только ей кошелек, богатство. Франция потому и гибнет, что ее буржуазия больше боится коммунистов, чем немцев. Я их хорошо знаю…
— Я живу как в лесу, — сказала Эляна, и на ее лице появилась печальная, доверчивая улыбка. — Мне так хорошо, что я могу с вами поговорить откровенно. Я много думаю, и все время я одна, одна. Подруг у меня мало, да и те больше заняты другими делами. Их совсем не волнует, что делается кругом. А я ненавижу корыстных людей! — Она подумала о Пятрасе. — Я ненавижу… И мне иногда так недостает Каролиса… Я много читаю, и мне многое все-таки не ясно… Например, Советский Союз. Если читать, что пишут у нас…