У Стримаса дрожали колени. Он шагнул через порог камеры, но голова закружилась, и он чуть не упал. Теперь он снова чувствовал острую боль в пояснице — его избили в охранке. Под левым глазом был синяк, на память об обыске в батрацкой Скардупяйского поместья… Попав из тюремного коридора в темную камеру, Стримас, как слепой, смотрел и ничего не различал. Под потолком было маленькое зарешеченное окошко. В камере сидело человек десять. Когда Стримас вошел, ни один из них не сказал ни слова — все с любопытством глядели на прибывшего.
Стримас сразу заметил, что здесь все-таки лучше, чем в девятом форту. Там он просидел как будто и недолго, но это была страшная дыра. За стенами разгар лета, а в форту даже в полдень темно, сыро, мокро. Цемент под ногами холодный, и даже в теплые летние ночи все стучали зубами — никак не удавалось заснуть на сыром прогнившем тюфяке. А эти бесконечные допросы! Они прямо-таки кишки выматывали, как говорили политзаключенные. Молоденький следователь то орал как сумасшедший, бил кулаком по столу, топал ногами, то сидел хмурый, в холодном бешенстве посасывая сигарету. Слова хорошего от него не услышишь, все только «подлец», «изменник родины», «выродок», как будто перед ним не простой человек, а отъявленный негодяй, вор и убийца. И эти допросы продолжались днем, ночью, утром, вечером — никто не мог сказать, какое было время суток.
Стримасу нечего было рассказывать следователю. Что он у могилы своего товарища говорил речь, что они пели революционную песню, — это знали все, кто был тогда на кладбище, а литературы в батрацкой не нашли. Кто их организовал? А ему откуда знать, кто их организовал? Кто из батраков состоит в коммунистической партии? А ему откуда знать? Ведь господин следователь сразу сказал, что все ему известно, — чего же время терять!
Ничего не выведав допросами, следователь передавал Стримаса своим ребятам, которые знали, как заставить заключенного говорить. Но он, упрямый человек, знал: «Нет, так вы ничего не добьетесь!» Чем больше бесились следователи и охранники, тем упрямее он становился. Он прекрасно понимал, что каждое неосторожное слово может повредить другим, и на пытках молчал, как земля. Только лежа на горстке прогнившей соломы, весь избитый и измученный, он тихо стонал, стиснув губы, изо рта у него сочилась кровь.
Теперь его перевели в тюрьму. Хуже всего, что Пранас еле на ногах держался. Казалось — сделает еще шаг и упадет, как сноп. Потом — он не знал, что это за люди.
— Что с тобой, отец? Чего так плохо выглядишь? — спросил наконец один из заключенных, и Стримас, подняв голову, увидел человека средних лет, который, как ему показалось, смотрел на него по-дружески, с сочувствием.
— Охранка? — спросил другой, показывая на синяк под глазом, и, не дождавшись ответа, добавил: — Ясно.
Стримас поискал глазами места.
— О, старый знакомый! — вдруг сказал молодой веселый парень со шрамом на лице, поднимаясь со своего места и протягивая Стримасу руку. — Вот уж не думал, что здесь придется встретиться! Ребята, это мой хороший знакомый, товарищ Стримас, батрак из Скардупяйского поместья.
Заключенные еще раз осмотрели Стримаса, а тот в свою очередь исподлобья взглянул на узнавшего его человека. Где он его видел? Где они встречались?.. Ах, боже мой, совсем выпало из головы — ведь это шофер, который приезжал с Карейвой в поместье! Стримас знал, что шофер арестован, но ему и в голову не пришло, что он может его встретить как раз здесь, в этой тюремной камере.
Стримас улыбнулся знакомому и с недоверием огляделся по сторонам, но Гедрюс его успокоил:
— Здесь все свои. Можешь чувствовать себя как дома. Давно арестовали?
— Мне что-то нездоровится… избили меня… Может, разрешите…
— Ну, садись, садись, — арестанты подвинулись, освобождая место на нарах.
Стримасу стало легче. По лицу Гедрюса он понял, что тот говорит правду, здесь только свои люди. И Стримас, с трудом устроившись на нарах, ответил на вопрос шофера:
— Две недели назад арестовали. А сегодня что? Четверг? Ну да, две недели, ночью с понедельника на вторник.
— Так ты не знаешь последних новостей с воли?
— Откуда ж мне знать? Меня прямо из форта привезли. А туда и комар не пролетит.
— Понятно, — сказал Йонас Гедрюс, — понятно.
Глаза Стримаса привыкали к полумраку. Теперь он уже видел и цементные стены, испещренные пятнами сырости, и поднятые к стенам нары, и висящую под потолком запыленную лампочку. Он видел своих новых соседей — людей разных возрастов, в одинаковой тюремной одежде, в таких же, как и у него, деревянных башмаках. Было очень жарко — камеру плохо проветривали.