В переулках, как ни в чем не бывало, все еще стояли полицейские.
На углу улицы Мицкевича появилась группа людей. Они шагали по самой середине Лайсвес-аллеи. По поношенной одежде, по ситцевым платьям можно было понять, что они вышли из каких-то мастерских. Пятрас еще никогда не видел в одном месте так много их — разве вот у советского полпредства, когда вернули Вильнюс. Отряд очень быстро рос. Когда они повернули на улицу Мицкевича, к каторжной тюрьме, над головами их взвилось красное знамя. Это было так необычно здесь, в центре города, что прохожие остановились как вкопанные. Одни присоединялись к идущим, другие пожимали плечами и с любопытством смотрели с тротуаров.
В первых рядах демонстрантов нестройно зазвучали слова «Интернационала». Их подхватили в задних рядах, где на коротких палках развевалось еще несколько маленьких красных флажков. Толпа была уже недалеко от тюрьмы, когда Пятрас, к величайшему своему удивлению, увидел сестру. Эляна, конечно, выделялась в толпе — сразу было видно, что она не работница. В легком цветастом платье, с непокрытой головой, губы крепко сжаты, лицо возбуждено. «Что ей здесь нужно?» — подумал он. И чуть не бросился с лестницы Офицерского собрания — схватить ее за руку, повести за угол, где никто не видит, и отшлепать хорошенько, как бывало в детстве. Рядом с ней шагала другая женщина, выше ее, темноволосая, в костюме, тоже интеллигентка.
Но порядок еще существовал! Полиция встретила толпу у перекрестка улиц Мицкевича и Кястутиса. В лучах солнца ослепительно сверкнули обнаженные сабли. Вздыбился и громко заржал гнедой конь под начальником участка. Полицейские орудовали в толпе резиновыми дубинками.
— Выпустите политзаключенных! Выпустите политзаключенных! — кричали в толпе.
После первых же выстрелов толпа бросилась назад. Через несколько минут толпу, прорвавшуюся почти к самым воротам тюрьмы, заставили отступить На асфальте лежало красное знамя, женский платок, дырявый ботинок рабочего.
Кто-то снова вскинул вверх знамя. Раненых уволокла полиция, за остальными демонстрантами гнались конные. Рабочие в беспорядке пробивались мимо здания Офицерского собрания во дворы, на Лайсвес-аллею. Стоявшие на лестнице дамы, расхрабрившись после решительных действий полиции, истерически завизжали:
— Большевики! Большевики! В тюрьму их!
Пятрас стоял, прислонившись к колонне. Злым, насмешливым взглядом он смотрел на толпу, отступающую перед натиском полицейского резерва. О чем он думал? Трудно сказать. Наверное, в первый раз в жизни он всей душой почувствовал, что старый мир, в котором он до сих пор жил, рушится, и если сегодня полицейским еще удалось разогнать рабочих, то завтра они пройдут по этой же улице победителями. Вдруг глаза его встретились со взглядом сестры. Эляна шла по тротуару. Пятрас посмотрел прямо в ее глаза, и были в этом взгляде вся его ненависть к тому, что происходило, все страдание долгих дней, когда он бессмысленно ждал развязки, все предчувствие собственной обреченности. Взгляды скрестились только на мгновение, но он увидел в глазах сестры презрение к нему и ко всему тому миру, в котором он жил. Эляна прошла под самой лестницей, и тут Пятрас увидел, что узкая струйка течет по ее виску. Ему захотелось взять сестру под руку, платком утереть ее окровавленное лицо. Неужели это она, наша маленькая Элянуте? Куда она идет? Что ей здесь нужно? Но ноги его словно приросли к гранитным ступеням Собрания, а она прошла, даже не кивнув ему.
Давно кончилось обеденное время, но Пятрас не спешил есть. Он перекусил в обыкновенной столовой, где, обсуждая события дня, за столиками толпились мелкие чиновники, шоферы, студенты, — некоторые, уже совсем не стесняясь, откровенно издевались над Сметоной, его министрами, «буржуями». Шли слухи, что Красная Армия скоро будет в Каунасе.
…Июньский день был на редкость хорош. Под вечер на улицах появлялось все больше и больше людей. Девушки в лучших платьях, парни в праздничных костюмах разгуливали по Лайсвес-аллее. Няни катали в колясках детей. Солнце уже не припекало, и деревья очнулись после дневной жары. Даже в центр города проникало прохладное дыхание Немана.