— А вы видели и х? — спрашивала министерша. — Видели? Ведь это ужасно!
— Да, мадам. Грядут дни великих испытаний, как для матери-церкви, так и для всех верных детей ее. Царство сатаны…
— Но скажите, скажите: что вы узнали нового? Я только что была в городе. Что там делается! Что там делается!
— Вы уже слышали, мадам, — оглянувшись по сторонам и наклонившись к самому уху министерши, зашептал монах, — наш высокий человек…
— Президент?
— Да… Он покинул родину… Его постоянная забота о церкви, его помощь нашему ордену оставили глубокий след в наших сердцах. И братья молятся за него…
— Что? Господи! Он погиб! — госпожа министерша схватила монаха за руку и крепко сжала.
— Нет, нет, прошу успокоиться. Я уверен, что он благополучно… И его семья…
Госпожа министерша несколько оправилась. В комнату вошел министр. Он тяжело дышал, его короткие ноги ступали нетвердо, он утирал платком потную лысину. Поцеловав жену в висок и подав руку монаху, министр в изнеможении упал в кресло.
— Медардас, ты слыхал? — подняла на него глаза жена. — Отец Иеронимас говорит — его превосходительство президент…
— Знаю, — глухо ответил министр. — Мы ждали, пока нас вызовут в президентуру. А он всех оставил и, говоря попросту, удрал… — Вдруг его голос сорвался. — Удрал, удрал, — завизжал он, подняв руку, будто угрожая кому-то, — денежки захватил, жену и прочее… Это мерзость!
Министр вскочил со стула и забегал по комнате. Его нельзя было узнать. Он, такой мягкий, воспитанный человек, вдруг так страшно начал говорить о его превосходительстве, о том, чье имя у них в доме всегда произносилось с величайшим уважением. Он даже не мог взять себя в руки при таком госте.
— Что теперь будет? Что будет? — Министерша сорвала очки, швырнула их на столик и все повторяла: — Что теперь будет? Погибла Литва! Погибла! О господи, господи!
Отец Иеронимас смотрел спокойно и сочувственно.
— Успокойтесь, мадам, — шевелил он полными, красными губами. — Силы, пусть силы придаст вашему духу господь. Мы должны все серьезно обсудить…
Жена министра с благодарностью положила свою похолодевшую руку на жаркую, сильную ладонь монаха. Ей стало немного легче.
— Мы должны ехать! Ехать! — через минуту, вскочив с места, снова закричала министерша. — Скорее отсюда!
— Куда ты хочешь ехать? — сложив за спиной руки, остановился перед ней муж.
— За границу! Все равно куда! Только не оставаться здесь, с ними! Я не хочу их видеть! Они мерзкие, ты понимаешь, Медардас, — мерз-кие! Я их боюсь…
— С ума сошла! — ответил муж. — А служба? А дом?
— Господи, небо рушится, а он о доме думает! — горячилась госпожа министерша. — Я не могу здесь оставаться! Лучше подохну под забором, а с ними не останусь, с этими оборванцами!
— Господин министр, — монах поднялся с места и заговорил тихим, глуховатым голосом, — грядут дни великих испытаний. Я говорил с отцом Целестинасом. Он послал меня: «Уговори, убеди — пусть едут».
— Ты видишь, — сказала жена министра, — ты видишь, Медардас? И отец Иеронимас, и отец Целестинас советуют…
— Вы все время были на виду. Найдутся такие, кто захочет отомстить, свести счеты… Природа человеческая несовершенна, — все еще бубнил монах.
— Но как это, детки? — вдруг остановился министр. — Я же должен подать в отставку, передать свой пост…
— Кретин! — не сдержалась госпожа министерша. — Небо на голову рушится… Кому же ты будешь подавать прошение? Сам ведь знаешь — президент уже за морями-океанами…
Бросить все сразу, оставить дом и службу — нет, министр не привык принимать такие решения не подумав! Теперь жена его торопила. Монах заявил, что, если они потеряют еще час, ехать уже будет поздно. К счастью, министр вспомнил, что недавно он на всякий случай получил германскую визу — для себя и жены. И, вспомнив это, обрадовался, как ребенок.
Словно угадав мысли министра, отец Иеронимас сказал:
— Надеюсь, ваш паспорт и визы в порядке? Так ведь, господин министр? Теперь — остальное… О детских яслях прошу не беспокоиться, — обратился он к жене министра, — отец Целестинас уже послал туда верную женщину. Если она не справится, найдутся другие. Детишки будут за вас молиться. А что касается дома… Он куплен на ваше имя, не так ли, мадам?
— Да, на мое, — ответила жена министра, только теперь почувствовав, как трудно оставить насиженное гнездо.
— Если вы никому еще не успели оставить доверенность… Никакого юридического акта, конечно, составить не успеем. Я не знаю, будет ли это иметь значение в те дни, что наступают, но полагаю, что на всякий случай ваша записка, доверенность… может, лучше всего на имя отца Целестинаса…