— Знаете что, мой друг, — сказал профессор, — я охотно откажусь от спасения души своей, если снова стану молодым и здоровым, как вы. Но, кажется, такие чудеса невозможны… В наши времена история Фауста не повторяется…
— Не богохульствуйте, — мрачно сказал монах. — Устами вашими говорит гордыня.
— Это неплохо в моем состоянии, — ответил профессор. — Вы же знаете, я серьезно болен. Я чувствую, жить мне осталось очень мало. Умру послезавтра, а то и завтра. И я радуюсь, что еще могу шутить и сохранять свою гордыню.
— Земная жизнь дана нам для подготовки к жизни иной, которой нет конца…
— Вот с этим я не согласен, друг мой, — очень весело, как показалось монаху, сказал профессор. — Я всегда любил земную жизнь. Она для меня неоспоримая истина и самая большая ценность. Только я ее плохо прожил… Погодите. Возьмите вон эту книгу, на стуле, в красном переплете. Это Бернард Шоу, вы слыхали о нем? Мне очень понравилась одна его мысль. Монах подал профессору книгу.
— Раскройте на загнутой странице и дайте мне.
Взяв книгу в руки, профессор сразу отдал ее монаху и сказал:
— Прочтите вот это.
— «Живите полной жизнью, — не спеша, отчетливо выговаривая слова, читал монах, — как можно больше отдавайте себя людям. И тогда после смерти вы встретите своего бога, если он существует, не как жалкие, дрожащие грешники, а с гордо поднятой головой, и скажете ему: «Я сделал свою работу на земле. Я сделал больше, чем от меня требовали. Я оставил мир в лучшем состоянии, чем нашел его. И я прихожу к тебе не просить вознаграждения, а требую его».
— Недурная мысль, правда? — улыбнулся профессор. — Но мне кажется, людям надо делать добро не потому, что кто-то за это заплатит, а потому, что они — люди.
— Это не голос католической церкви, — сказал монах, положив книгу. — Это сатанинская гордыня.
— Я не вижу здесь никакой гордыни, — сказал профессор, — а только человеческую гордость, от которой церковь хочет нас отучить.
— Все мы грешны, — мрачно говорил монах, и казалось, что его толстые губы почти не шевелятся. — Но милости бога неизмеримы. Раскаяние…
— Раскаяние здесь не поможет, — сказал Карейва. — Ничем не поможет…
— Господь милостив. Он простил Магдалину…
— О, это грехи совсем другого рода!.. Вы меня не поняли.
Умолкли и монах и профессор Карейва. Профессора начинала раздражать тупость собеседника; впрочем, монах, возможно, притворяется, твердит заученные фразы. Профессор решил изменить тему разговора.
— Я жду, когда вернется из города дочь, — сказал он. — Говорят, у нас сегодня происходят большие дела? Хочу узнать, что нового в городе. Нет ли у вас точных сведений, что там происходит?
— Грядет царство сатаны, — тихо и мрачно ответил монах. — Я видел на улицах, как толпа приветствует большевиков. Президент республики оставил родину. Сердца человеческие охвачены страхом и смятением…
— Я не совсем вас понимаю, — прервал монаха профессор. — Если люди приветствуют большевиков, то как могут их сердца быть охвачены страхом и смятением? Надеюсь, вы изучали логику? Здесь я вижу, так сказать, маленькое логическое несоответствие. А президент — чего можно было от него ожидать?
— Их приветствуют нищие, голодранцы. А люди, которые любят порядок, свое имущество, святую католическую церковь…
— Это дело другое. Так сказать, пролетариат приветствует, а реакция охвачена ужасом… Теперь мне все понятно. Вам, наверное, не очень нравятся сегодняшние события?
— Я думаю, — ответил монах, — ни одна порядочная семья не может у нас сегодня чувствовать радость.
— Представьте, нас считают вполне порядочной семьей, а я уже радуюсь. В моей семье найдутся еще двое, которые очень довольны, что убежал Сметона и что строй меняется. Мне очень жаль… Я болен и не могу быть вместе с этой толпой, которая, как вы говорите, приветствует большевиков… Откровенно говоря, хотелось бы…
— Вы шутите? — спросил монах.
— Почему? Это слишком серьезно, чтобы шутить.
— Я не понимаю вас…
— А нам вообще нелегко понять друг друга, — профессор говорил медленно, прерывающимся, усталым голосом. — Вы говорите мне о вечной жизни. Неужели вы не заметили, что в нашей жизни было слишком уж много бесправия, гнета, эксплуатации, которые прямо-таки взывали к небесам, если пользоваться вашей терминологией? И чем дальше, тем гнуснее делалась наша жизнь. Неужели вы никогда не замечали, что одни у нас голодали и ходили в тряпье, хотя работали очень много, а другие…