Эляна встала от кровати. За ее плечами стоял Юргис. Она прильнула к его груди. Руки брата, так давно не гладившие ее, крепко прижали ее голову, и она услышала, как этот большой мужчина беззвучно плачет.
Эляна тоже заплакала. Она еле держалась на ногах. И Каролис… Боже мой, отец так его и не увидел! А ведь их сегодня… да, да, сегодня выпускают из тюрьмы. Может быть, даже выпустили… Каролиса и Эдвардаса… Да, ведь она должна была быть на улице Мицкевича, вместе с Иреной, с рабочими, которые собирались идти встречать своих братьев, отцов, товарищей… Боже мой! Как все нехорошо вышло! Она не встретит Каролиса… И Эляна снова заплакала.
Приехал Пятрас. Утром он видел отца еще живого. Пятрас тоже выглядел усталым, но глаза были сухие, мрачные. Он обнял и поцеловал сестру и брата, постоял у кровати и понял, что, кроме него, некому заняться устройством похорон.
Дома был непривычный беспорядок. Из кухни доносились рыдания Тересе. Незнакомые Пятрасу женщины — их, наверное, пригласила Тересе — прилаживали к окнам темные занавески, завешивали зеркала. В столовой искали место, куда поставить гроб. Люди старались ходить по комнатам бесшумно и говорили шепотом. Но в этой большой тишине слышались отзвуки событий, которые происходили там, за стенами дома. Никто не говорил о них ни слова, — казалось, все погружены в горе семьи, — но каждый невольно думал, что там, в домах под горой, на тех улицах, наконец, не только здесь, но и по всей Литве люди переживают сегодня события, которые потрясут их до самых глубин.
Каролис вернулся поздно вечером. Он вошел в дом, никем не замеченный, — странно, что дверь оставили открытой, — и радостное удивление охватило его. В этих стенах он рос, играл, учился, мечтал. Вот прихожая, телефон на столике. Ведь он мог позвонить из города. Как это не пришло ему в голову? Он просто забыл, что дома есть телефон. Вот дверь в столовую… Но что это? В доме незнакомые люди. И старая служанка смотрит на него заплаканными глазами, удивленно моргает и как будто не узнает. «Тересе! Ведь это я! Неужели ты меня не помнишь? Я Каролис. Ведь ты меня вырастила!.. Господи, как она удивилась и обрадовалась! Здравствуй, здравствуй, Тересе! Неужели ты не знала, что я сегодня вернусь домой? Неужели вам не сообщили? Почему ты так на меня смотришь?»
Тересе обняла Каролиса и снова в голос зарыдала.
— Господин профессор сегодня умер, — сказала она, всхлипывая.
Каролис остолбенел. Отец! Сегодня! Он знал, что отец тяжело болен. Он спешил к нему, спешил как можно быстрее домой, к отцу, к сестре, к Юргису! Он опоздал. Господи, он опоздал!.. Вот почему Эляна его не встретила… И тяжелый комок слез сдавил ему горло.
В дверях показалась Эляна. Громко вскрикнув, она бросилась брату на шею.
— Наконец! — зашептала она. — Наконец, дорогой ты мой… А ведь он так тебя ждал… так тосковал… все время о тебе говорил…
Каролис быстро поцеловал сестру, он не мог сдержать дрожание рук. Он хотел сказать ей сразу все и не мог промолвить ни слова. Он хотел ей сказать, как у ворот тюрьмы он жадно разглядывал толпу, но ее там не было. Его встретила Ирена. Она была уверена, что Эляна придет — они ведь договорились. Каролис хотел сказать, как он рвался домой, как беспокоился, но он был не один, неудобно было сразу оставить товарищей. Огромная толпа встретила их у ворот тюрьмы и проводила до улицы Донелайтиса. Перед тем как разойтись, они пошли в какой-то зал, началось длинное совещание политзаключенных, потом банкет, и вот только теперь он смог вернуться в свой дом…
— А я не могла тебя встретить, — как будто оправдываясь, печально сказала Эляна. — Ты видишь…
Глаза Каролиса стали влажными. Он еще крепче прижал к себе сестру.
— Какое несчастье! — сказал он. — Какое несчастье! Эляна, дорогая, совсем не так я себе представлял свое возвращение. Бедный отец… Я так много о нем думал там…
— Какая радость, что ты вернулся, Каролис… И как тяжело, что он тебя не дождался… Ты похудел. Дай мне на тебя взглянуть…
Она смотрела на лицо брата. Он осунулся — наверное, не успел побриться, глаза как будто немного запали.
— Пойдем к нему, Эляна, — сказал Каролис.
В столовой уже покоилось тело отца. Потрескивали восковые свечи, тяжело, душно пахли цветы. Со страхом и какой-то непонятной для него жадностью Каролис всматривался в лицо отца. Отец показался ему таким знакомым и в то же время совсем чужим, как будто лежал здесь он и не он: в отцовском лице сын видел знакомую мудрость и нежность и чужой, наложенный смертью отпечаток холодного спокойствия, который пугал его. И когда сын припал губами к остывшей руке, его залила теплая и мучительная волна воспоминаний. Он вспомнил эту руку на своем плече, когда его, арестованного, вели из дому, — отцовская рука, придавая ему мужество, повисла в воздухе, а глаза смотрели на него печально и без упрека. Он опоздал! Он опоздал! Эта мысль молотком стучала в висках, сжимала сердце. И вдруг он заплакал — безнадежно и долго. Потом он почувствовал, что рядом стоят сестра и Юргис, и, подняв взгляд, снова увидел глаза Эляны, в которых было так много любви ко всем. И понял, что в своем невыносимом горе он не одинок.