В суете похорон Пятрас, встретив дома Каролиса, поздоровался с ним очень холодно и перебросился только несколькими словами. Оба они инстинктивно избегали друг друга — знали, что приближается час, когда надо будет выяснить отношения. Но общее горе заставляло их забыть об этом неприятном, неизбежном часе. Пятрас взял в свои руки устройство похорон, он все время ездил на машине в город, говорил с кем нужно по телефону и ни на минуту не забывал о том, что происходило не только внизу, в городе, но и рядом, в отцовском доме.
Когда выносили покойника, Пятрас заметил, что у гроба появились венки с красными лентами. Он рассердился и хотел было спросить у Эляны, по чьей инициативе принесли сюда эти венки. Но было уже поздно, похоронная процессия тронулась… Ладно, не так уж это теперь важно… Ведь не только Эляна, но и Юргис вчера были против присутствия ксендза на похоронах.
В дни великих событий, потрясших Литву и Каунас, похороны профессора Миколаса Карейвы прошли скромнее и незаметнее, чем, возможно, они бы прошли в другое время. По улице Пародос медленно спускался с горы украшенный зеленью грузовик, на котором стоял дубовый гроб. За гробом шла семья профессора — все три сына и дочь. Проводить профессора пришли студенты, не успевшие уехать на каникулы, знакомые из различных слоев общества, профессора — коллеги по факультету. Это были обыкновенные похороны видного человека Каунаса, и все-таки они проходили не совсем обычно. Перед гробом не шел ксендз. Среди зеленых венков, белых лент, горшков с цветами, окружавших гроб, непривычно пламенели алые ленты. Всем было известно, что профессор неверующий, кое-кто из друзей знал даже о его симпатиях к коммунистам. Но эти новые веяния не нравились части провожающих, которые привыкли, чтобы перед гробом покойного шли ксендзы, чтобы люди несли хоругви и факелы. А красный цвет еще недавно был самым страшным цветом на улицах Каунаса. Теперь алые ленты свисали с венков, и их концы развевал теплый летний ветер.
— Наверное, выдумки профессорского сына — большевика, — говорила жена одного профессора своей подруге, жене нотариуса.
— Почему сына? И дочь туда же, — отвечала та.
— Куда? Она ведь не сидела, только он… И никак я не пойму: как старший, такой серьезный, солидный человек, мог позволить — без ксендза, как утопленника? — снова шептала своей соседке жена профессора.
— Такое уж время, милая, молодые берут верх. Они наглее, — ответила ее подруга.
Студенты с большим любопытством смотрели на своего товарища Каролиса, только что выпущенного из тюрьмы, а женщины показывали на Пятраса и гадали, почему среди родственников профессора нет его невестки.
Похоронное шествие пришло к кладбищу на проспекте Витаутаса, гроб поставили у могилы, а провожавшие столпились под молодыми березами. Начались речи, принятые в таких случаях. Говорили декан факультета, представитель студентов. Как обычно, эти речи состояли из общих, мало говорящих официальных фраз, сквозь которые не могли пробиться чувства ораторов.
Затуманенными от слез глазами Эляна смотрела прямо перед собой и вдруг увидела в толпе Эдвардаса. И ей показалось, что она тут же упадет — от усталости и волнения. Как во сне она видела студентов, которые вместе с Каролисом и Эдвардасом опускали гроб в могилу, слышала, как глухо стучали комья земли, потом вдруг увидела свежий холмик, сваленные венки и почувствовала, как чья-то рука крепко сжала ее пальцы. Не поднимая глаз, она поняла, что это Эдвардас, и жаркая волна прошла по ее телу. Сквозь слезы она взглянула на него и увидела в его глазах смущение, сочувствие и беспокойство — смутное, ему самому еще не совсем понятное. Губы Эдвардаса посерели, он невольно наклонился к ней, как будто хотел обнять ее тут же, прижать к себе, но только еще сильнее стиснул пальцы, нерешительно остановился и взволнованно, глухо сказал:
— Прости меня, Эляна, что я еще… Я был очень занят… Я хотел выразить тебе свое сочувствие, поверь, очень глубокое сочувствие, я очень любил твоего отца и, кажется, понимал его, но я не мог: ты знаешь… последние события… столько работы, столько дела…