16
Когда мимо поместья Пятраса Карейвы по большаку покатили на запад танки и, почти касаясь крыльями высоких деревьев, с глухим шумом пронеслись большие транспортные самолеты, батрацкая заволновалась.
Антанас Стримас целый день беспокоился. Как отец? Его должны были выпустить… А может, надо ехать в Каунас? Может, отцу угрожает опасность? В последнее мгновение могут расстрелять… Антанас сбегал в хозяйский дом — там был радиоприемник. Но Доленга, увидев его у крыльца, так заорал, что Антанасу пришлось убежать. Потом он зашел к соседу Андрюсу Билбокасу, который немножко говорил по-русски, и с ним вышел на большак. На дороге они увидели немало народу. Женщины поили танкистов молоком, танкисты угощали мужчин папиросами. Оказалось, что солдаты не прочь поговорить, хотя очень немногие их понимали. Билбокас объяснял: один из танкистов говорит, что они приехали освободить литовских трудящихся от фашистов.
Вечером в избе Андрюса Билбокаса батраки собрались на совет. Винцас Белюнас предлагал выгнать из поместья Доленгу и, ничего не ожидая, делить землю и посевы. Микас Трячёкас предлагал повременить.
— А может, Стримас из Каунаса вернется. Он-то будет знать, с чего начинать… Стримас — нам голова, вот его и будем слушать.
— А я, парни, — говорил, поправляя ремень, Белюнас, — все-таки думаю, что с Доленгой нечего валандаться, выгнать его, и дело с концом. Хватит, наездился на нашей шее!
Билбокас предложил вывесить над батрацкой красный флаг, чтобы знали, что власть теперь народная. Флаг женщины очень быстро сшили из наперников, мужчины приладили его к длинному шесту и подняли, но не над батрацкой, а на дереве в начале аллеи, у большака.
— Вот здесь хорошо будет, — говорил старик Белюнас, отец Винцаса. — За три версты видать. Как пламень горит. На страх всем богачам…
Жители батрацкой — все, кроме стариков, которые уже не могли ходить, и самых маленьких, — собрались у дороги и долго смотрели на флаг.
— А помните, мужики, моего брата? — сказал Винцас Белюнас.
— Кто не помнит! Мы же с ним одногодки, — ответил Антанас Стримас. — Так и замучили в тюрьме в прошлом году за красный флаг.
— Это все дело рук Доленги. Если б не он, его бы и не взяли. Говорю вам, нечего с ним валандаться, — снова загорячился Винцас Белюнас.
— Побойтесь бога… И придет судный день, и перевернется вода в море, и перемешаются птицы и звери, как сказано в писании… Угомонитесь, безбожники! — запричитала старуха Зупкувене.
— Гляди-ка, наша богомолка заговорила! — закричал Билбокас. — Пошла бы лучше домой и сыну сказала бы — кончились его заработки. Не будет он больше наших людей выдавать.
— Смешается вода в море, подохнут птицы и звери, и покажутся на небе огненные столбы, — бормотала старуха. — И настанет конец света, как сказано…
— Кому конец, а кому начало, — ответил тот же Билбокас. — А ты тут не агитируй. Уходи-ка лучше домой!
Под общий смех старуха, сгорбившись, опираясь на палку, заковыляла обратно в батрацкую.
Поодаль стоял кузнец Деренчюс, лысый, большерукий. Вытащив изо рта трубку, он сказал:
— Не рано ли радуемся, мужики? Все еще может быть.
Люди посмотрели на него. И Билбокас сказал:
— Кому радость, а кому и горе. А ты, Деренчюс, никогда не был нашим человеком, понял? Все с Доленгой шушукался… Лучше бы помолчал.
В сумерках на пустом большаке показалась повозка. Бойкая буланая лошадка бодро мчалась с горы, и еще издалека в вечерней тиши был слышен грохот колес. Когда повозка подъехала, оказалось, что в ней сидит Яудягис из деревни Лепалотай, бывший сосед Стримаса.
— Хо-хо-хо! Сколько народу собралось! — сказал он веселым, певучим голосом, поздоровался с людьми и положил в карман жилета погасшую трубку. — Митинг у вас, что ли? И красное знамя вижу, совсем как в Каунасе.
— Из Каунаса и едешь, наверное? — с любопытством спросили батраки.
— Беда, братцы, погнала в Каунас. Вчера уехал из дому, так вот сегодня только обратно еду. С этими судебными исполнителями тягался, чтоб их всех черт побрал… Раугалис из дому выгоняет. Приезжаю, — а в Каунасе чудеса неслыханные. Сметона убежал, все говорят — новая власть, — так никого и не нашел… А, здесь и знакомые! Антанукас Стримас, из нашей деревни, — сказал он, подавая ему руку. — Вот и меня уже собирались с торгов пустить, как твоего отца… не могу долги отдать, все описали, чтоб сквозь землю провалились. Только по всему видно — пришел им конец. Не увидят они теперь нашей земли, не отправят с сумой…
— А что в Каунасе? В Каунасе-то что? — зашумели кругом.