— Это старшее наше поколение, их осталось немного. Среди нас были и такие, кто по нескольку раз переходил границу Советского Союза и снова возвращался в Литву бороться, организовывать борьбу. Наши товарищи смело шли в тюрьмы, не боялись допросов и пыток охранки, даже смерти они не боялись. Да, Андрей Иванович! И если наша борьба никогда не прекращалась, если ее не подавляли, то только потому, что на востоке был Советский Союз. Я знаю, что говорю возвышенно, Андрей Иванович, а может быть, и, как говорят…
— Я вас очень хорошо понимаю, — сказал Котов. — Мне кажется, что я вас отлично понимаю. — Потом он взглянул на Эляну и спросил: — Елена Михайловна, простите нас, мы так заговорились, что совсем о вас забыли, — может, вы устали, может быть, вам холодно?
— Нет, нет, что вы! — ответила Эляна, снова, как показалось Эдвардасу, немного кокетливо. «Чего он так к ней пристал? — уже почти со злостью думал Эдвардас. — Пристал и не отпускает… А она, кажется, даже довольна…»
— А как вам митинг понравился, Андрей Иванович? — спросила Эляна.
— Вы знаете, что мне больше всего понравилось? — вопросом на вопрос ответил Котов. — Мне понравились сотни живых, горящих глаз, мне понравилось, что в зале я видел и чувствовал такую силу, такое упорство, с которыми люди идут на смерть и на победу. Они мне напомнили лица комсомольских добровольцев, которые в одну зимнюю ночь под Выборгом шли взрывать финские укрепления. Они сами вызвались провести эту очень опасную операцию, и из пятнадцати парней через три дня обратно вернулись, понимаете, только двое — остальные погибли. Я понял, что ваши товарищи, прошедшие фашистские тюрьмы и концлагеря, знают: впереди еще долгая борьба, — и они не боятся этой борьбы, они понимают, что, может быть, не один еще падет в ней. Очень уж огромна и желанна цель, а в их сердцах так много огня и юности.
«Какой человек! — подумал Эдвардас. — И какой я дурак со своей мелкой ревностью и подозрениями!» Он взял Эляну под руку с другой стороны, и, когда она еле заметно прильнула к нему, снова почувствовал себя счастливым. В это время о чем-то горячо заговорил Каролис, но ни его громкий голос, ни оживленная жестикуляция уже не возмущали Эдвардаса. Они с Эляной незаметно отделились от других и немного отстали.
— Какой хороший вечер, Эдвардас! Никак не могу поверить, что ты уже на свободе, — сказала она.
Голос Эляны звучал тихо и напевно, в нем была искренняя радость, что они снова вместе, и недавняя злость Эдвардаса теперь ему самому казалась смешной.
— Как я счастлив, Эляна, если бы ты только знала! Они посмотрели друг на друга и улыбнулись. Потом поравнялись с товарищами и снова шли все вместе.
Они прошли дубраву и оказались в долине Мицкевича, которая темным пятном тянулась внизу, окаймленная со всех сторон лентой шоссе. Ночь была очень теплая и прозрачная, на склонах долины пели соловьи. Эдвардас чувствовал руку Эляны, видел ее, такую хрупкую, милую, и в его сердце была тоска, еще не высказанная любовь и радость, что он держит ее руку, что он такой сильный и может уберечь Эляну от всех опасностей. Эляна повернулась к Эдвардасу, и он снова увидел ее глаза, в которых вдруг сверкнуло отражение луны.
— Давайте послушаем соловьев, — сказала Эляна.
Они были уже внизу, в долине, среди высоких елей, лип и кленов. По шоссе время от времени проносились машины, и под острыми лучами фар загорались и гасли в ночном тумане стволы и ветви деревьев. Звонко и сладостно пели соловьи — то совсем близко, то словно в другом конце долины. Они плакали, рассказывали и смеялись так заразительно молодо, что уходили прочь дневные заботы, даже планы и мысли о будущем, о войне, бушующей где-то у Дюнкерка…
— Ты помнишь, Эдвардас, как мы слушали соловьев в камере? — спросил Каролис. — Как мы тогда тосковали по свободе!
Эдвардас задумчиво ответил:
— Мне иногда начинало казаться, что соловьи поют не за окнами тюрьмы, а в нашем измученном бессонными ночами воображении.
— Нет, соловьи были наяву, — сказал Каролис. — Они нам посылали привет с воли!
Эляна вздохнула, вспомнив те долгие дни и ночи, когда она думала о них обоих. И вот они здесь, рядом с ней…
Из долины они снова вернулись в дубраву. Луна уже опускалась. Всем казалось, что они очень давно знакомы и знают все о каждом, и разговор не прекращался ни на минуту.