Потом они стояли на горе Витаутаса и смотрели на огни города, раскинувшегося между Жалякальнисом, Нерис и Неманом, и дальше, уже за реками, на берегах Алексотаса и в Вилиямполе. Смутный гул доносился с улиц — там уже просыпались, начинался новый день.
Подполковник посмотрел на часы и сказал:
— Да, эта ночь надолго останется у меня в памяти. Она дала мне новых товарищей. Она дала мне вас, дорогие друзья.
— Спасибо и вам, — сказала Эляна, пожимая подполковнику руку. — Надеюсь, что мы еще встретимся. Запишите наш телефон и позвоните, как только сможете.
— Нам будет очень приятно, — сказал Каролис. — Только меня искать вам придется по другим телефонам. Боюсь, я мало буду дома.
— Да, товарищи, у вас теперь горячие дни, — сказал подполковник. — До новой встречи!
18
Пятрас Карейва купил билет и вышел на перрон. В Палангу ехало человек десять. На вокзале, казалось, не было никаких изменений. Автомотриса уже стояла на пути, и Пятрас занял свое место. В купе, куда он вошел, сидела незнакомая парочка — влюбленные или молодожены; они тихо шептались. На Пятраса они посмотрели не особенно приветливо, как будто желая сказать: «Только тебя здесь не хватало!» Пятрас бросил на сетку свой чемоданчик, повесил плащ и, сев у окна, вытащил из кармана «Летувос айдас».
Газета называлась по-старому, но ее содержание совершенно изменилось. «Летувос айдас», как и раньше, немало писала о событиях на Западе — о четырех французских армиях, продолжавших сражаться против немцев, о том, что Америка втягивается в войну. А во внутренней жизни за эти дни произошли существенные перемены. Это сразу бросалось в глаза. Много места газета уделяла митингу выпущенных из тюрьмы коммунистов. Даже заголовки раздражали. Но Пятрас нарочно заставлял себя читать пространное описание митинга и пересказ речей. Каждая фраза, казалось ему, полна бешенства и желчи не только против бывшего литовского правительства, но и против него самого. Но что у него общего с правительством, бывшим или теперешним? Ведь он никогда не был ни министром, ни даже директором департамента. Ему ни разу не приходилось работать в президентуре. Он был независимым дельцом и отвечал только за свои собственные действия. Свои собственные? Так почему же он встречает падение этой власти как личную катастрофу? Почему он бежит из Каунаса?
Бежит из Каунаса? Да нет! Он просто, как многие мужья в эти дни, едет к своей жене в Палангу. Почему бы ему не поехать к жене? Что в этом особенного? Правда, теперь многие высокие чиновники спешат уйти в отпуск — стремятся еще хоть на месяц продлить свои привилегии. А может быть — существование? Это их дело. Он, Пятрас Карейва, не связан ни с кем. Он отвечает только за себя, только за самого себя.
Парочка все еще шепталась. Молодой человек показался Пятрасу знакомым, но он никак не мог вспомнить, где его видел. В ресторане, на каком-то балу? Может быть, у неолитуанов? Он был рыжий, веснушчатый, очень крепкий. А женщина была немолода и явно его боготворила — это бросалось в глаза.
«…Только за самого себя…» — Пятрас снова вернулся к назойливой мысли, что́ это значит — отвечать за себя? И перед кем? Неужели он будет отвечать перед этим строем, перед правительством, которое он не признает? Но события идут своей дорогой, и новому строю совсем не интересно, признает его Пятрас Карейва или нет. Может быть, ему даже неинтересно, существует ли вообще Пятрас Карейва. Конечно, Пятрас не сочувствует такому строю этот строй не видит его заслуг, не дает существовать таким, как он. Об этом надо помнить.
Он едет в Палангу, к жене. Все время с того дня, когда уехала Марта, Пятрас старался забыть Вирпшу в окне вагона, неожиданное смущение Марты, ее нервную торопливость. Стоит ли себя успокаивать? Нужно ли закрывать глаза на такие мелочи и думать, что ничего не произошло? А может быть, ничего и не было, ему только померещилось? Пятрас отгонял от себя эту мысль и не мог — и днем и ночью она преследовала его. А последние дни были такими тяжелыми, гнетущими. Казалось, тупой, ржавый гвоздь вонзился в мозг или в сердце, и никак его не вырвешь, никуда не уйдешь от равнодушной, нестерпимой боли… И он ждал, что глаза, губы, руки Марты рассеют мучительную неизвестность. Теперь он понял, как нужна ему эта женщина, которая еще недавно там, в поместье, казалась такой далекой. Он с новой силой почувствовал, что никто в мире, кроме нее, не возьмет в руки его раскалывающуюся от боли голову, не захочет слушать глухие, усталые удары его одинокого сердца. Только она, только она одна…
За стеклом Пятрас вдруг увидел стоящего в коридоре человека средних лет в поношенном плаще и серой шляпе. Он нервно курил сигарету. Пятрас вдруг вспомнил, что после ареста его шофера Йонаса Гедрюса этот человек из службы безопасности несколько раз был у него в учреждении, а однажды даже ворвался в дом, хотя Пятрас и не любил иметь дело с чиновниками этого сорта. Он просил тогда Пятраса называть его господином Альбертасом и очень вежливо интересовался Гедрюсом, его связями с батраками поместья, особенно, кажется, со Стримасом. Пятрас помнит, как уже тогда его удивила опрятность этого человека, его нежные, женственные руки и серо-зеленое лицо. «Такой цвет лица бывает при язве желудка», — вспомнил Пятрас слова знакомого медика. Господин Альбертас и теперь был одет неплохо, хотя явно костюм был с чужого плеча — плащ узкий, а шляпа помята. «Он, наверное, пытался изменить свою внешность. Вряд ли он чувствует себя теперь в безопасности», — думал Пятрас Карейва и никак не мог оторвать глаз от этого лица.