Автомотриса тронулась. Когда она вынырнула из туннеля, господина Альбертаса у окна уже не было. В купе Пятраса так никто и не вошел.
«Как хорошо, что тут нет знакомых!» — думал Пятрас. Теперь ему было не до разговоров. О чем, в конце концов, разговаривать? В последние дни люди из окружения Пятраса беседовали о мелочах, словно стараясь убежать от того, о чем каждый думал, или ударялись в панику, предсказывая в недалеком будущем ужасные события и заражая своим настроением других.
Спросив разрешения у парочки, Пятрас поднял окно. В лицо запахом хлебов ударил ветер. Справа исчезал изгиб Немана у Петрашюнай, зеленое пятно Панямунского леса, золотая полоса пляжа у воды. Мимо бежали маленькие красные с белым полустанки, где спокойно стояли железнодорожники, быстро, как на киноленте, мчались назад косари на лугах. Влюбленные вышли в коридор и, взявшись за руки, стали у окна.
Как всегда, когда Пятрас выезжал за город, настроение у него улучшалось. Что ни говори, хотя он и коренной горожанин, природа словно возрождала его. Он видел далекие деревья, тянувшиеся у горизонта, и рассыпанные среди зеленых полей низкие избушки, крошечное, сверкающее на солнце озерцо, по топким берегам которого, опустив вниз клюв, шагал длинноногий аист, легкие облака, длинными перьями улегшиеся на небе, и вспомнил слышанные где-то слова, что, когда на небе такие облака, хорошо сеять лен. Лен, конечно, был давно посеян и светло-зелеными квадратиками выделялся среди овса, ячменя и картофеля. Кажется, в этом году ждут хорошего урожая.
Вдруг дверь купе хлопнула. Вошел господин Альбертас.
— Прошу прощения, — проговорил он, нервно посасывая сигарету. — Вы меня помните, наверное?
— Помню, — не подавая руки, ответил Карейва.
— Курите? — спросил вошедший.
Пятрас курил редко, но теперь охотно взял сигарету. Господин Альбертас щелкнул замысловатой зажигалкой, и Пятрас глубоко затянулся.
Непрошеный гость сел рядом.
— Вы не сердитесь, господин Карейва, что я… Видите ли, одному ехать скучно, а кроме того…
— Прошу вас, — сказал Пятрас. — Я тоже один… В Палангу, к жене, — усмехнулся он.
— Да, да… Верно, погода хорошая, — говорил господин Альбертас, и Пятрас понял, что эти слова нужны только как вступление к чему-то другому. — А когда собираетесь обратно?
— В Каунас? Это будет зависеть, конечно, от некоторых обстоятельств, — сказал Пятрас и сразу пожалел, что излишне откровенен с малознакомым человеком. «Но, в конце концов, что я ему сказал? — подумал Пятрас. — Я ведь ему ничего не сказал».
— Ах, да, я хотел выразить соболезнование… — сказал господин Альбертас.
— Соболезнование?
— По поводу смерти профессора. Вы носите траур, вот я и вспомнил…
— А, благодарю… благодарю! — Пятрас помолчал. — Знаете, от смерти не уйдешь…
— Верно, господин Карейва, — вздохнул Альбертас. — Это более чем верно. И все-таки человек так устроен, что хочет как можно дальше отодвинуть смерть. Чтоб только не сегодня, не завтра, еще хоть месяц, год, а потом… Что будет потом, об этом человек задумываться не любит.
«Ого, — подумал Пятрас, — я совсем не знал, что работники безопасности любят философствовать! Любопытно».
— Мне приходилось иметь дело с людьми, — говорил господин Альбертас, — которые точно знали, когда они умрут.
— Точно знали? — удивился Пятрас.
— Да, я говорю о приговоренных к смерти. Они все очень хотели жить. Еще хоть неделю, день, час… Только одни это желание выражали бурно и даже неэстетично — перед смертью, откровенно говоря, совсем раскисали, — а другие встречали ее, так сказать, стоически, даже, сказал бы я, гордо. Но это все люди одной категории, насколько мне пришлось сталкиваться…