— А именно?
— Вы понимаете, почему я говорю с вами откровенно? В Каунасе я официально мог не знать вас, а вы — меня. Я мог официально не знать о ваших встречах с секретарем Германской миссии, о занятиях вашего служащего Борхерта, о многом другом. Но теперь мне нет надобности это от вас скрывать. Лучше, если все между нами сразу станет ясным. Да будет вам известно, господин Карейва, что моему отделу в свое время было поручено поинтересоваться и вашей деятельностью.
— Моей деятельностью? — Пятрас вдруг задохнулся от ненависти к этому человеку, на лице которого снова появилось некое подобие саркастической улыбки. — Какую мою деятельность вы имеете в виду?
— Успокойтесь, господин Карейва, — сказал Альбертас, его голос теперь звучал мягче. — Должен вам сказать откровенно — теперь это можно, — что в вашей деятельности ни мой отдел, ни шеф нашего учреждения не видели ничего страшного. Самый большой наш враг был не на Западе, а на Востоке… Вот в чем все дело. А вами мы интересовались, между прочим, больше как своим потенциальным союзником.
— Чьим союзником? Охранки? — не совладел с собой Пятрас, чувствуя, как его охватывает настоящее бешенство.
— Зачем такие слова, господин Карейва? Наконец, хотел бы я знать, что плохого сделала вам наша, как вы говорите, охранка? Она защищала ваши интересы и даже, если употребить большевистскую терминологию, интересы вашего класса.
— Но я не понимаю…
— Я объясню, — холодно, вежливо (и здесь Пятрас почувствовал навыки опытного работника службы безопасности) говорил господин Альбертас. — Вы служили в армии. Я, например, абсолютно гражданский человек, до мозга костей. Я профан в делах армии. Это может показаться смешным, но это так. Есть периоды, когда в жизни главную роль играют гражданские лица. Теперь наступает время людей войны. Вы меня понимаете?
— Признаюсь, не совсем…
— Хорошо, я буду говорить еще яснее. До того, когда на улицах наших городов показались советские танки, некоторым нашим высшим руководителям было ясно одно — мы будем бороться против них всеми средствами, в том числе и оружием.
— Кто «мы»? Вы ведь знаете — Сметона первый удрал за границу, а за ним и другие. Третьи уже стараются пристроиться к новой власти. Знаете полковника Далбу-Далбайтиса? Вот он… Потом — люди видят, что все происходит не совсем так, как многие думали… В правительстве одни литовцы… Это подрывает нашу пропаганду — людей не убедишь, что все наоборот. Старая власть действительно совсем скомпрометирована не только в глазах народа, но и большей части интеллигенции…
— Что было, то прошло, — прервал Пятраса господин Альбертас. — Да, наша власть совершила много недопустимых ошибок. Вы это знаете не хуже меня. Но зато она была наша. Она защищала мои и ваши интересы. Она защищала то, что мы считаем святым и незыблемым. Вся власть. Все учреждения — суды, тюрьмы, наконец, если хотите, и служба безопасности, или, как вы неправильно называете…
— Знаете что, уважаемый, — сказал Пятрас не спеша, взвешивая каждое слово, — откровенно говоря, вы большой циник.
— Не знаю, господин Карейва, возможно. Слово «циник», между прочим, для меня не оскорбление, — мягко и просто ответил господин Альбертас. — Только давайте будем называть вещи их настоящими именами. Вы же знаете, что новая власть, коммунистическая, растопчет все святое для меня, для вас, то, что у нас некоторые называли независимостью. И запомните: навечно, на все времена. Она выбросит нас, как они любят говорить — я хорошо знаю их лексикон, — на свалку истории, точнее говоря — посадит, а может, и ликвидирует: вас — как буржуя, помещика и так далее, а меня как… Но, господин Карейва, — увидев вдруг побледневшее лицо своего собеседника, продолжал господин Альбертас, — господин Карейва, мы же не рождественские гуси, которые дают себя зарезать и зажарить. Вот почему, хорошо зная вашу биографию и, откровенно говоря, очень уважая вас, как смелого человека, я решил заговорить с вами. Думаю, мы найдем общий язык…
Пятрас молчал и о чем-то напряженно думал.
— Вы только не рассчитывайте, — глядя прямо ему в глаза, продолжал господин Альбертас, — что еще долго будете так свободно разъезжать на автомотрисе, гулять по пляжу в Паланге и собирать с женой янтарь. Все эти удовольствия кончились. Грядут дни тяжких испытаний, как говорят отцы Целестинас и Иеронимас. Вы с ними не знакомы? О, это довольно приятные ребята, могу вас заверить… Итак, одна эпоха кончается, как пишут теперь газеты, и начинается другая. Все дело в том, кто будет в эту эпоху наверху, а кто внизу… Буржуазия или пролетариат, — вы понимаете, милый господин Карейва? Вот в чем вопрос…