За окном вагона все еще бежали поля, по небу неслись белые облака, похожие на мрамор, на курчавую шерсть, на морские волны. Тени облаков летели по полям, их быстро сменяли золотые пятна солнца. Теплый ветер колыхал рожь, шевелил ветвями ив и берез, выстроившихся на межах, у лугов и усадеб. Ночью, наверное, здесь прошел дождь, поля и луга пахли очнувшейся зеленью, удивительно густой и сочной. Даже в вагоне чувствовался этот медовый запах, доносившийся с еще не скошенных лугов. Казалось, весь мир со своими заботами и напряженной борьбой остался где-то далеко, очень далеко позади… Но так только казалось.
— Возьмите еще сигарету, — сказал господин Альбертас, снова протягивая тяжелый позолоченный портсигар с вычурной монограммой на крышке. — Подарок сослуживцев, — пояснил он. — Знаете, где-то завалялся, думал — не найду, а сегодня утром обнаружил вот в этом пиджаке. — Он снова щелкнул зажигалкой, и Пятрас, прикуривая сигарету, заметил, что не может унять дрожь в пальцах.
— Вы устали, господин Карейва, верно? — Даже эта мелочь не ушла от взгляда опытного шпика, и было неясно, говорит ли он это с сочувствием или с незаметной насмешкой. — Да, беспокойное время, ничего не скажешь…
Оба помолчали, нервно затягиваясь дымом.
— Знаете что, господин Карейва, — сказал Альбертас, — таких вещей лучше не записывать, но я попросил бы вас запомнить одну фамилию и адрес. Если вы увидите, что вам лучше будет за границей, а не здесь, вы лично или через очень верного человека найдете в Паланге господина Велюонишкиса, — запомните: от слова «Велюона», — он живет сразу за речкой Ронже. Как только перейдете мостик, поверните вторым переулком налево. На углу деревянный дом, две двери, у дома высокая береза — дерево, довольно редкое в Паланге. У второй двери вы постучите и скажете: «Меня послал господин Альбертас». И все. Говоря откровенно, мне так кажется: вам лучше на время уйти через Нимерзате. Теперь еще можно. Запомните: Велюонишкис, от слова «Велюона». Все подробности узнаете у него, у Велюонишкиса. А жена? Вы, несомненно, думаете о своей жене. Это, конечно, дело серьезное. Естественно, лучше, когда семье не угрожает опасность. Однако на месте все увидите.
Автомотриса сбавила скорость, приближаясь к Шяуляйскому вокзалу. На перроне стояли одетые по-летнему пассажиры с легкими чемоданчиками, весело беседуя между собой. Одни из них, наверное, ждали автомотрису, другие — поезд на Каунас. И здесь, как и на Каунасском вокзале, не было никаких изменений — только среди ожидающих стояло несколько советских офицеров.
— До свидания, господин Карейва, и не забывайте фамилию… Я почти уверен, что она вам понадобится, — тихо, еще раз оглянувшись, сказал господин Альбертас и, подав Пятрасу нежную, почти женскую руку, открыл дверь купе.
Парочка вежливо посторонилась, и господин Альбертас исчез в коридоре.
Прошло несколько минут, и в вагоне показались новые пассажиры. В коридоре, у двери купе, остановились два советских офицера. Оба были молодые, крепкие, белокурые, похожие друг на друга, без шинелей, в одних зеленых гимнастерках с висящими сбоку планшетками, в начищенных до блеска сапогах.
— Простите, гражданин, не найдется ли у вас местечка для двух военных? — очень громко, голосом, в котором чувствовалось что-то очень молодое и беззаботное, обратился один из офицеров, приложив к фуражке ладонь.
Пятрас несколько смутился.
— Пожалуйста, пожалуйста, садитесь, — сказал он офицерам, указывая на свободное сиденье.
— Мы только до Тельшяй, — объяснил второй, словно извиняясь, что им пришлось нарушить покой единственного в купе пассажира.
— Пожалуйста, пожалуйста, — повторил Пятрас, сам удивляясь своей услужливости. До сих пор ему еще не приходилось сталкиваться ни с одним советским человеком, и он не знал, что о них думать, кто они такие — воры, разбойники, как их изображали литовские и белоэмигрантские газеты (особенно рижская «Сегодня», продававшаяся во всех каунасских киосках), или люди как люди? Теперь он даже с некоторым интересом следил за вошедшими.
Офицеры повесили фуражки, один из них вытащил платок, вытер лицо, открыл свою планшетку и вынул книгу. Они уселись. Первый улыбнулся своему товарищу и сказал: