— Ну, знаешь, великий комбинатор так сыграл шахматную партию, что это прямо шедевр!
— Я же говорил. Веселая книжка. А ты и читать не хотел.
— Название не понравилось. Не люблю я приключенческие романы!
— А откуда ты знал, что это приключенческое?
— По заголовку. Несерьезный заголовок. «Двенадцать стульев». Ни то ни сё. Я люблю книги солидные — «Анна Каренина», «Униженные и оскорбленные». А это, оказывается, своего рода шедевр. Весело пишут, вот что важно. Мало у нас таких, которые весело пишут.
«Странные интересы для военных», — подумал Пятрас, всматриваясь в лица попутчиков. Они разговаривали о героях книги, о каком-то великом комбинаторе, мадам Грицацуевой, Воробьянинове, о каких-то стульях, и оба начинали смеяться, совсем не обращая внимания на Пятраса. Наконец один из них, открыв книгу, принялся за чтение, то и дело фыркая, а второй, вытащив из планшетки карту, исчерченную красным карандашом, обратился к Пятрасу Карейве:
— Простите, Гитлер в прошлом году захватил у Литвы Клайпеду?
— Да, прошлой весной, — ответил Пятрас.
— Год назад… — задумался офицер, и его веселое лицо стало серьезным. — Несомненно, для литовского народа было очень большим ударом это империалистическое нападение?
— Ну да, конечно, — ответил Пятрас, невольно вступая в разговор.
Офицер о чем-то думал, потом снова весело улыбнулся и сказал:
— Мы пришли помочь вашему народу. Наша власть — это народная власть.
«Вот он и начинает свою выученную молитву», — подумал Пятрас.
— Ничего, наше правительство уже вернуло Литве столицу Вильнюс. Придет время — получите и Клайпеду. Мы вам поможем.
«Какой могучий! — подумал Пятрас, внутренне усмехнувшись. — Ставит горшок на огонь, хотя белка еще на дереве и — еще увидим, кто ее поймает».
— Скажите мне, гражданин, — обратился офицер к Пятрасу. — Кто был этот литовский диктатор Сметона? Помещик?
— Да, у него было поместье, — ответил Пятрас.
— Ну, тогда ясно, почему он убежал! Знал, что там, где советская власть, нет жизни для помещиков и кулаков.
— А для кого есть? — с трудом сдерживаясь, чтобы не сказать что-нибудь необдуманное и резкое, спросил Пятрас.
— Простите, — сказал офицер, — я не понимаю вашего вопроса. Ведь если народ их свергнул, то для того, чтобы взять власть в свои руки. В таких случаях, я думаю, жизнь принадлежит народу. Так теперь будет и в Литве.
— Вы уверены? — насмешливо спросил Пятрас.
Офицер притворился, что не заметил насмешки в словах Пятраса, и решил немного позлить этого господина.
— Какое может быть сомнение! — ответил он весело. — Теперь Литвой будут править рабочие и крестьяне. Это ясно как день.
— Вряд ли смогут, — с сомнением сказал Пятрас. — У них нет никакой подготовки и опыта. Темные люди…
Офицер снова уверенно ответил:
— Не смогут? Ну, что вы! Мы с вами понимаем — править государством нелегко, особенно тем классам, которые впервые в истории берут власть в свои руки. Но пример Советского Союза показал… Да, конечно, это нелегко, я с вами совершенно согласен. Но вам будет легче, чем в свое время нам: Советский Союз — теперь могучая держава, он обязательно вам поможет…
«Какая самоуверенность!» — подумал Пятрас, но сдержался и больше не спорил с офицером. Кто их знает — может, они ищут случая его спровоцировать?
Парочка вернулась в купе. Они сели рядом с Пятрасом.
— Простите, — сказал рыжий. — Мы с женой вот говорим между собой и все не решаемся спросить: не господин ли Карейва будете?
— Угадали, — ответил Пятрас.
— Видите ли, моя женушка когда-то с вашим братом училась…
— Возможно.
— В Палангу?
— Да, в Палангу.
— Мы тоже. Так сказать, в свадебное путешествие. И, знаете, как раз в такое время довелось — все, можно сказать, вверх ногами.
— Ну да, некоторые изменения…
— Что и говорить, господин Карейва, — вздохнула жена рыжего. — Вот мы со Стасисом говорим и никак не можем прийти к одному выводу. У вас ведь тоже, кажется, есть хозяйство?
— Да, есть кое-какое.
— А у моей матери-старушки — центр поместья. Около Молетай, восемьдесят гектаров. Я, как единственная наследница… вы понимаете? А теперь, наверное, отнимут…
— Вполне возможно, — мрачно ответил Пятрас, — вполне возможно, мадам.
— А ваше хозяйство?
— Как это — мое? Неужели вы думаете, что для меня они сделают исключение?
— Но ведь это ужасно, господин Карейва! — попутчица разгорячилась. — Но ведь это ужасно! Всю жизнь человек работал, скопил кое-какое состояние, а теперь все отберут… Это ужасно, вот что я скажу! Не правда ли, Стасис?