Эдвардас с Варнялисом спустились на улицу и увидели целую вереницу грузовиков. Отъезжающие искали свои машины. В темноте ворчали моторы, пахло бензином, и резкий свет фар полосами лежал на улице. На свежем воздухе Эдвардасу вроде полегчало — его всегда приятно волновали суматоха, движение, новые люди. Тоска по Эляне потеряла свою остроту. Рядом с ним, не отставая ни на шаг, шел Андрюс Варнялис. Он быстро нашел нужную машину. Андрюс первым прыгнул в грузовик, подал Эдвардасу ладонь и изо всех сил рванул его вверх. Оба уселись на каких-то ящиках, и грузовик тронулся.
— Как самочувствие? — кричал Эдвардас, когда грузовик, уже миновав мост на Вилиямполе, грозно рыча и пуская клубы бензиновой гари, медленно поднимался на Жемайтийское шоссе.
— Отличное, — ответил Андрюс. — Вон там, за рекой, за Нерис, на берегу наш дом, — куда-то в ночь показал он. — В Бразилке живем, — объяснил он, как будто Эдвардас не понял первой фразы.
Но город уже остался за рекой. Теперь кругом были только поля и поля, сосновые перелески, Луга, редкие избы с темными окнами — в деревнях спали. На краю неба сквозь туман неярко светила луна. С запада на шоссе показались далекие, маленькие, но яркие огоньки. Они постепенно приближались, все увеличиваясь, и вскоре мимо них прогрохотал громадный, нагруженный доверху грузовик. Дул прохладный ветер.
За городом машину начало трясти. Ночь лежала на полях и деревнях. Иногда с ближних болот поднимался туман, фары грузовика разрезали его острыми огненными ножами. Было довольно прохладно, но молодые люди старались этого не замечать.
— Не замерзнешь? — наконец закричал Эдвардас Андрюсу, ехавшему в одном пиджачке. — Давай остановим машину. В кабине свободное место.
— Ничего! — звонко ответил Андрюс, и ветер унес его голос в сторону. Он не был уверен, что Эдвардас его услышал. — Не холодно! — еще раз прокричал он и в лунном свете увидел, как Эдвардас в ответ улыбнулся.
Только теперь Эдвардас вспомнил, что не успел дома поесть, а в городе ему тоже это не пришло в голову, да и времени не было. И вот он едет на грузовике куда-то в неизвестное местечко, на горизонте висит сонная луна, пахнет скошенными лугами. И какая удивительная у него жизнь! Всего неделю назад он сидел в камере, и воля казалась такой далекой, что иногда думалось — она существует только в теории, а в действительности никогда ее и не увидишь и не почувствуешь всей душой, всем телом, как вот теперь, когда мимо ушей свистит ветер, летят назад телеграфные столбы, темные деревья, снова столбы, деревушка, где только в одном домике горит огонек. И он жадно вдыхал ветер родных полей, словно стараясь надышаться за те дни, когда в затхлых камерах было душно до дурноты, и мучительно кружилась голова. Он уселся рядом с Андрюсом, в кузове, и вместе с машиной они подпрыгивали и тряслись на неровной дороге. Где-то за Бабтай шофер повернул с шоссе налево, на большак. Теперь машину потряхивало реже. Иногда она как будто проваливалась в глубокую яму — мотор рычал яростнее, и она медленно выбиралась наверх, а потом шла ровно и мягко, как по городскому асфальту. Так они ехали довольно долго. Вдруг грузовик остановился — наверное, что-нибудь испортилось в моторе. И шофер часа два, ругаясь, копался в нем, пока не удалось снова завести мотор. Потом они снова ехали, но что-то опять портилось, и шофер уже усомнился, попадут ли они когда-нибудь в Шиленай.
Машину тряхнуло особенно сильно, и Эдвардас открыл глаза. Его новый друг, прижавшись к нему всем телом, положив на плечо голову, сладко спал. Эдвардасу стало жаль Андрюса, как усталого и замерзшего младшего брата. Он хотел прикрыть его своим плащом, но побоялся встать, чтобы Андрюс не проснулся, и сам снова задремал. В его голове неясно загорались и угасали обрывки мыслей и образов, в которых переплетались огни города, движение уличной толпы, тюремная камера, и воля, и лицо Эляны, и неизвестные пахучие цветы с бледными синими головками. Его охватило счастье, как и каждый раз, когда стихи, неясно слагавшиеся где-то глубоко, вдруг прорывались, сметая невидимые преграды, и ударяли полным, могучим огненным потоком, когда рука не успевает записывать поток огня, который сжигает тебя изнутри и неудержимо рвется наружу светлой рекой, радостной и широкой, как Неман на заре…
В душе Эдвардаса зазвучала новая строфа, смысл которой он не мог еще уловить, но которая уже захватила его своей музыкой. В ней были поля родного края, а слова дышали великой любовью к свободе, молодости, любви — он сам точно не знал, к чему, только чувствовал ритм, который раскачивает поля, деревья, небо, землю и его самого, его сердце…